Иванов Юрий Николаевич родился в 1928 году в Ленинграде. После окончания института уезжает на Камчатку. По роду своей работы много ездит по полуострову, часто встречается с камчатскими охотниками, оленеводами, рыбаками. Впечатления от этих встреч легли в основу его первых рассказов и очерков, которые публиковались в местных газетах, а также в журналах «Огонек», «Вокруг света», «Нева».В 1957 году Ю. Н. Иванов переезжает в Калининград, где последние несколько лет работает в научно-исследовательском институте рыбного хозяйства и океанографии. Участвует в дальних морских экспедициях. Здесь, в Калининграде, выходит первая книга молодого автора «Путь в тропики».Книга «Атлантический рейс» посвящена нелегкому труду советских рыбаков, ведущих поиск новых районов лова рыбы в тропической части Атлантического океана.
За железными бортами тунцелова гудит, беснуется океан. Когда теплоход валится на левый борт, мои ноги упираются в холодную стенку. И тогда кажется, что волны стучат прямо по голым ступням. Затем судно кренится на правый борт, мое тело медленно, но непреоборимо ставится на попа, и темя вдавливается в фибровую переборку. В следующее мгновение меня переворачивает сначала на один, потом на другой бок, наконец я стремительно проваливаюсь вниз. Через матрац и днище судна я ощущаю под собой густо-фиолетовую, во много сотен метров, глубину...
Качка. Утомительная, выматывающая душу, опустошающая тело, натягивающая до предела нервы. Уже пятые сутки небольшой наш теплоходик лавирует среди сердитых водяных валов, пытаясь отыскать себе дорожку поровнее. Порой он нащупывает ее и несколько мгновений катится ровно, ходко, как по рельсам. Потом волны набрасываются на него, толкают своими сильными пенными руками, подпирают крутыми, упругими плечами, и теплоход затормаживает бег, валится на борт, на другой, корма его выскакивает из воды, и обнажившийся винт с ужасным, хватающим за сердце грохотом рубит блестящими лопастями кипящую воду.
Качка. Я отрываю взгляд от запотевшего иллюминатора и тоскливо говорю фотографии девушки, прикрепленной к стене каюты:
– Гуд монин... Доброе утро, миссис...
– Мисс... – слышится с койки надо мной голос Виктора. – Она еще незамужняя.
– Гуд бай, мисс, – поправляюсь я и перевожу глаза на другой снимок, висящий около самой моей подушки.
С небольшой фотографии смотрит на меня, чуть улыбаясь одними уголками рта, близкое, знакомое до мельчайших подробностей лицо жены. Если бы ты знала, как мне сейчас тяжело!
Обе фотографии появились в каюте, когда мы проходили Зунд. Над тихими черными водами пролива висел плотный белый туман. Фарватер в этом месте узкий, сложный и очень оживленный: как по тесной тропинке, спешат по проливу сотни судов; десятки больших и маленьких теплоходов, катеров и паромов снуют между шведским и датским берегами. Особенно опасны для проходящих судов огромные, сверкающие никелем и сталью скоростные паромы, специальные теплоходы, перевозящие пассажиров и их автомобили через пролив. Они ходят по строгому расписанию и поэтому, невзирая на туман, мчатся от берега к берегу с бешеной скоростью, распугивая остальные суда своими гулкими предостерегающими вскриками.
Туман, ничего не видно, кругом гудят теплоходы, им вторят прибрежные бакены и маяки. В тумане мелькают стремительные тени; кто-то на кого-то кричит в мегафон хриплым, сердитым басом. Вахтенный штурман до боли в глазах всматривается в зеленоватый экран радиолокатора и дает короткие, быстрые указания рулевому; капитан стоит рядом, жует давно потухшую сигарету, держит руку на телеграфе, то и дело посылая в машинное отделение тревожные резкие сигналы: «Стоп, машина!», «Задний ход», «Малый вперед!» – и снова: «Стоп!» Проторчав в рубке с час, мы с Виктором переглянулись и ушли в каюту. Там, прислушиваясь к нервным сигналам судов, на ощупь бредущих по проливу, мы достали из чемоданов по фотографии и пришпилили их к стенкам. В каюте сразу стало как-то лучше, – я давно замечал, что в человеческом жилье от присутствия в нем женщины становится уютнее.
...Благополучно миновав проливы, мы вошли в Северное море, и тут шторм, как сказал капитан, «дал нам по зубам». Но он не только «дал», он бьет и бьет нас без устали, не давая передохнуть. Качка. Бывалые моряки говорят, что без шторма скучно и что в этом есть своя прелесть. А я почему-то качку не люблю. Потому, наверное, что еще не настоящий, не «бывалый» моряк. А может, и нет таких моряков вообще?
– Как ты думаешь, – говорю я Виктору, – когда окончится эта мерзкая болтанка?
Жаров не отвечает, и я, вздохнув, переворачиваю страничку, исписанную английскими словами и фразами. Мы оба лежим на койках, я на нижней, он – надо мной, и учим английский язык: еще на берегу было решено, что все свободные часы во время рейса мы посвятим английскому.
Я сказал: «Мы лежим». Но на самом деле мы находимся в постоянном, непрерывном движении. Наши утомленные качкой тела без отдыха ерзают взад-вперед по постелям, встряхиваются и переворачиваются.
Качка. Голова тяжелая, лоб потный, настроение отвратительное. Пять суток почти непрерывной болтанки. А впереди еще Бискай. Пропустит он или нет?
– Сочинил стихи, – сообщает мне Жаров. – Слушай:
Дальше пока не придумал, но концовка будет: «своею собственной судьбой»... Ничего?
– Превосходно... Только про умывальник как-нибудь так... повыразительнее, – говорю я и закрываю глаза.
