Однажды, когда Энрико был во втором классе, им задали написать сочинение на тему о том, что можно сделать из железа. Мальчик по дороге в школу каждый день ходил мимо мастерской с вывеской «Здесь делают железные кровати», поэтому он и ограничился в своем «сочинении» одной фразой: «Из железа делают некоторые кровати». Он выразился совершенно ясно и точно, а слово «некоторые» он, разумеется, поставил для того, чтобы не подумали, будто он не знает, что не все кровати делаются из железа! Однако учительница осталась недовольна этим сочинением, недовольна была и синьора Ферми, у которой после этого зародилось сомнение, есть ли у ее сына способности.
Джулио — мальчик ласковый и веселый, более общительный и отзывчивый, — естественно, был любимцем матери. Его смерть была для нее таким страшным ударом, от которого она уже не могла оправиться. Раньше это была живая, остроумная женщина — теперь она постоянно плакала и совершенно потеряла способность владеть собой. Все это, конечно, сильно отражалось на семье, и, несомненно, она и сама понимала это.
Синьора Ферми в своем горе давала волю слезам и, может быть, находила в них какое-то облегчение. Но Энрико горевал про себя, и ему, возможно, было еще тяжелее. Джулио был его неизменным товарищем и единственным другом. Они ни в ком не нуждались, им было достаточно друг друга, ибо они дополняли один другого и составляли как бы единое целое, словно два атома, из которых образуется одна молекула. Казалось, у них не оставалось свободной валентности, чтобы присоединиться к другим. Теперь Энрико остался в одиночестве. Он не обнаруживал своих чувств и переживал свое горе втайне. Спустя неделю после смерти брата он отправился один к больнице, где произошло это страшное событие, и прошел мимо нее. Он хотел доказать самому себе, что способен совладать с теми чувствами, которые охватят его, когда он увидит эту больницу.
Только одно оставалось у Энрико — ученье; только этим он и мог заполнить тоскливые часы одиночества. И он учился, учился с неослабевающей жаждой знания. Это не мешало ему играть с товарищами; ему было тринадцать лет, и он любил бегать и возиться. Он играл со своими сверстниками в мяч, в «войну с французами», которая так же распространена в Италии, как в Соединенных Штатах игра в «воров и сыщиков». Но он играл без особого азарта, просто ради игры, потому что эти мальчики не были его друзьями, это были только знакомые по школе.
Дома он погружался в учебники — не потому, что это требовалось в школе, а для собственного удовольствия. Ему не надо было прилагать особых стараний, чтобы быть первым в классе.
Сначала он усердно занимался математикой, потом увлекся физикой.
Самое трудное во всем этом было достать книгу! Карманные деньги у него водились редко, библиотеки у отца не было, хотя он в свое время усердно занимался самообразованием. Энрико повадился часто ходить на Кампо дей Фьори, знаменитый рынок, торговавший раз в неделю, по средам. Сюда стекались коллекционеры, разыскивавшие старые книги, гравюры, всевозможные художественные изделия, всяческую старину. Люди, владеющие мудрым искусством торговаться, могли приобрести за бесценок на Кампо дей Фьори все, что угодно, будь то свежая рыба, цветы, подержанная одежда или редкие произведения искусства. Кампо дей Фьори — это то же самое, что знаменитая Максвелл-стрит в Чикаго, с той только разницей, что он расположен на старинных улицах, ведущих к памятнику сожженного здесь на костре философа Джордано Бруно, а фоном ему служит великолепное палаццо Фарнезе, произведение Сангалло и Микеланджело.
Вскоре Ферми нашел себе товарища для этих походов: это был его сверстник Энрико Персико, который спустя десять лет стал профессором математики в университете, где я училась.
Персико был старше Энрико Ферми на год, он учился в одном классе с его братом Джулио и восхищался его острым умом. Он не пытался завязать с ним дружбу, потому что чувствовал, что Джулио «полон» своим братом. Как-то раз, встретившись случайно уже после смерти Джулио, Энрико Ферми и Энрико Персико обнаружили, что у них общее не только одинаковые имена. У обоих оказались одинаковые вкусы, одинаковая приверженность к науке, склонность к размышлениям. Но характеры у них были совершенно разные.
Говорят, что итальянский народ отличается необыкновенным разнообразием носов. Но если считать, что нос отражает характер, можно с полным основанием сказать, что ни у одного народа нет такого разнообразия характеров, как у итальянцев.
Нос у Ферми прямой, тонкий и острый; это значит, что он человек прямой, уверенный в себе, но не заносчивый; жаден к знанию, но не назойливо любопытен, что его трудно заставить отказаться от своего мнения, но он не склонен его никому навязывать.