Однако одни человек — еще не школа. Корбино, разыскивая талантливых молодых ученых, услышал о Разетти и пригласил его в Рим в качестве ассистента при кафедре — должность, для замещения которой не объявлялся конкурс. Теперь у Корбино было уже два энергичных руководителя, но студентов-физиков оказалось маловато, да и те были ниже среднего уровня. Способные молодые люди со склонностями к науке стремились поступить в Техническое училище. Это была превосходная школа, но с очень трудной программой. Когда какой-нибудь студент, переоценивший свои способности, убеждался спустя некоторое время, что ему не одолеть программы, он переходил на физический факультет, где ему засчитывали пройденные курсы. В течение нескольких лет физический факультет университета комплектовался главным образом выбывшими из Технического училища студентами, чем и объяснялся весьма низкий уровень его контингента. Корбино решил все коренным образом изменить.
Я в то время была на втором курсе общеобразовательного факультета и посещала лекции Корбино по электричеству, читавшиеся для будущих инженеров. Студенты нашего факультета — их было немного (в мое время шесть девушек, двое юношей и два священника) — оказались в довольно невыгодном положении. Для них не было введено отдельных курсов, и они посещали лекции, предназначенные для студентов-химиков, медиков и инженеров.
Нынешний университетский городок еще не был построен; его только проектировали в числе тех «достижений фашистского режима», которыми каждый день бахвалилась фашистская пресса, пока что аудитории были разбросаны по всем концам Рима. Право, литература и общественные науки разместились в старом университетском здании La Sapienza (что значит «Знание»), построенном по проекту Микеланджело; но другим наукам далеко не так повезло. У меня уходила масса времени на трамвайные путешествия из Sapienza, где мы слушали уж и не помню теперь какие лекции, до Зоопарка, где, в маленьком помещении, временно освобожденном от зверей, ютилась зоологическая аудитория, а оттуда в противоположный конец города, в физическую и химическую аудитории.
Химики и физики размещались в двух зданиях, которые и поныне стоят на склоне холма вдоль Виа Панисперна. Усыпанная гравием аллея проходит среди бамбуков и пальм от одного здания к другому. До 1870 года здесь помещались два монастыря. В 1870 году папа сдал свое временное владение, Рим, победоносном войскам недавно объединившегося Итальянского королевства. Новое правительство было сравнительно либеральным и прогрессивным. Оба монастыря с прилегающими к ним землями были переданы университету — один физикам, а другой химикам.
Химики тех времен остались очень довольны своим монастырем, он вполне удовлетворял их нуждам. Они только обнесли стеклянными стенами дорожки вокруг монастыря и превратили их в лаборатории; даже старый каменный колодец с бадьей и воротом так и остался стоять посреди, как будто им еще пользовались. Снаружи они ничего не стали менять, и высокое, грузное и мрачное здание химического факультета напоминало скорее темницу, чем храм науки. Что касается физиков — им вовсе не улыбалось устраивать себе кабинеты из келий. Они решили снести свой монастырь и построить на его месте современное здание для института. Но монахини, которые обосновались здесь испокон веков, отказались покинуть обитель, и ни угрозы, ни уговоры на них не действовали. В конце концов физикам пришлось двинуть на монастырь отряд берсальеров; это специально обученные стрелки-пехотинцы, они носят широкие шляпы с перьями. Мне рассказывали люди, которым можно верить, что, как только монахини увидели издалека эти страшные перья, они тут же бросились укладывать свои пожитки.
Новое здание было построено в строгом архитектурном стиле и вполне удовлетворяло самым взыскательным требованиям. В мое время институт был уже оборудован по последнему слову европейской техники.
Корбино читал лекции в большом зале, где ряды скамей, расположенных амфитеатром, уходили высоко вверх. Профессорская кафедра стояла на возвышении, и маленького толстяка Корбино было едва видно из-за высокого пюпитра. На него было очень смешно смотреть, когда он мелкими подпрыгивающими шажками взбегал на кафедру или кубарем скатывался с нее и, подбежав к доске, становился на цыпочки, чтобы писать повыше, так чтобы всем было видно. Но как только он начинал говорить, в зале воцарялась тишина и все глаза с напряженным вниманием устремлялись на его сверкающую плешь. Этот маленький человечек умел захватить аудиторию, и, хоть я терпеть не могла этот предмет — электричество, — его лекции доставляли мне удовольствие.
