Время от времени все мы — то один, то другой — посматривали на пыльную дорогу, которая шла от раскрытых настежь ворот сада к деревне. В эту пору на дороге, какова бы ни была погода, обычно появлялась пожилая женщина в выцветшем платье, с соломенной сумкой через плечо, которую она прижимала к боку своим костлявым локтем. Это была почтальонша из местного почтового отделения в трех милях отсюда, и, пожалуй, я чаще всех первая замечала ее в те дни, в конце сентября 1927 года, потому что, сама себе не признаваясь, я каждый день надеялась получить весточку от некоего смуглого молодого человека по имени Энрико Ферми.
Последний раз я видела его в августе, когда мы совершали экскурсию в Кортино д’Ампеццо. Потом я читала о нем в газетах. На международном съезде на озере Комо, где собрались все светила, физической науки, Ферми выступал с докладом о какой-то замысловатой квантовомеханической теории, в которой я ничего не понимала. Куда он оттуда уехал, что он сейчас делает, я ничего не знала, а мне очень хотелось бы это узнать.
И вот наконец наступил долгожданный день, когда почтальонша принесла мне письмо.
— Кто это тебе пишет? — спросила сестра Анна. Она отложила кисти, чтобы посмотреть почту, и была очень разочарована, потому что ей не было писем.
— Корнелия… — коротко бросила я и погрузилась в чтение. И до меня еле дошло ее презрительное замечание:
— Опять эти твои «логарифмы»!
Через несколько минут она спросила:
— Ну, что же тебе пишет Корнелия?
— Пишет, что Ферми купил себе маленький желтый автомобиль, а Разетти — коричневый, — скороговоркой ответила я, точно мне противно было и думать об этом желтом автомобиле.
— Кажется, они всегда все делают вместе, эти двое? А почему же у тебя такая надутая физиономия, точно тебе это не нравится? Ты должна быть довольна, они будут катать тебя на своих машинах!
Мы с Анной были погодки и росли вместе: она разбиралась в моих чувствах лучше, чем я сама.
Не так давно Ферми, человек очень простых вкусов и доходившей до смешного бережливости, объявил друзьям, что ему ужасно хочется «выкинуть» что-нибудь необыкновенное, сногсшибательное: например, купить автомобиль или, может быть, жениться. Ну, вот он, по-видимому, и «выкинул» то, что ему хотелось.
— Почему не нравится? Наоборот, я очень довольна, — ответила я сестре. И я говорила искренне. Потому что я тут же решила, что буду работать, пробью себе дорогу и никогда не выйду замуж. А кроме того, я слышала, какая жена нужна Ферми, и я совсем не подходила к его требованиям. Как-то раз он, с присущей ему склонностью к точным определениям, описал нам свой идеал жены; при этом он говорил так уверенно, так безапелляционно, что можно было не сомневаться: он говорит всерьез. Это должна быть высокая сильная девушка атлетического сложения, желательно — белокурая, из хорошего крестьянского рода и, конечно, не религиозная; у нее должны быть живы все ее четыре деда и бабки. Все это как нельзя более согласовалось с его представлением об евгенике, его любовью к спорту и его скептическим взглядом на все, что отдавало метафизикой и считалось непознаваемым.
Я не была ни высокой, ни белокурой, ни особенно сильной. Все мои успехи в спорте сводились к тому, что я пыталась ходить на лыжах и вечно падала; я только что вышла из того религиозного кризиса, через который проходят неизбежно большинство молодых девушек, по крайней мере в католической Италии; мои предки, насколько это оказалось возможным установить, все были люди городские, служащие; мать моего отца, последняя из моих четырех дедушек и бабушек, недавно умерла ста лет от роду. Таким образом, для меня, во всяком случае, было больше проку от Ферми в роли обладателя автомобиля, чем в роли проблематичного супруга.
Однако Ферми оказался способным выкинуть нечто до такой степени сногсшибательное, чего он и сам от себя не ожидал: он купил машину, а через несколько месяцев женился. Вот так-то я сделалась совладелицей «малютки Пежо». Но все это произошло в свое время. А пока что я зубрила химию и предавалась мечтам. В октябре я вернулась в Рим и меня познакомили с «малюткой Пежо». По воскресеньям вся компания логарифмов набивалась в машины Ферми и Разетти. Меня нередко просили занять место сзади, на откидной скамеечке, что было не так-то легко, потому что надо было лезть через борт, придерживая разлетающуюся юбку, а тут же, предлагая помощь, вертелись все эти молодые люди. В хорошую погоду на заднем сиденье было очень недурно, но когда шел дождь и Ферми поднимал верх над кабиной, мы сзади оказывались отрезанными, под открытым небом, и это было очень обидно и унизительно — трястись под дождем в этом мокром закутке.
Мы разъезжали по окрестностям Рима и проводили чудесные часы, но иногда застревали где-нибудь по дороге и подолгу стаяли на обочине, пока Ферми и Разетти, засунув головы под капот одной из машин, возились с какими-то переключениям и зажиганиями и спорили о том, что у них заело — магнето или карбюратор.
