Он стоит на горе, на самой её вершине, меж двух исполинских чёрных рогов. Владыка меча, Повелитель топора, Мастер булавы, Источник мужества, Ключ славы, Победоносец, Предвестник поражения, Возничий колесницы войны. У него много прозвищ было, есть и будет, его имя ещё не один раз воспоют с воодушевлением и произнесут с трепетом, его ещё очень много раз нарекут звучным титулом, который всецело и точно опишет его величие, подчеркнёт его мастерство, вострубит над его врагами и воодушевит союзников. Но это всего лишь прозвища и ярлыки, что можно навешать на его внешность, на его навыки, на его деяния. Но кто может знать, что у него на душе? Кто может проникнуть в помыслы Непобедимого и в сущность Победоносца? Один лишь его внешний вид навеивал трепет, чувство опасения, желание уйти как можно дальше от него… Именно уйти, но никак не бежать, потому как бег выкажет трусость, которая разозлит его, этого великого воителя, приведёт его в бешенство, и он непременно убьёт беглеца, потому как считает он, что побег наихудшее, на что способен воитель. Лишь гибель, глядя в глаза превзошедшего его противника, есть наилучший исход, если страх гложет слабую душу. А всякий, представший пред ним, становится воином в любом случае. И здесь остаётся лишь одно — сражаться. Но вместе с этим внешность его вызывала восторг, ведь нигде не сыщется столь великого воителя, подобного ему. Стать его высока, несравненно высока, что даже самый высокий человек не сможет сравниться с ним, что даже самый сильный не способен уподобиться ему. Он был облачён в полный комплект доспехов тёмно-красной расцветки с чёрными рельефным вкраплениями, как будто бы это были слова неведомого наречия, разбросанные по всему телу. В лучах утреннего светила мнилось, что на горе расположился покрытый свежей кровью мясник, только что пришедший с бойни. Доспехи эти скрывали все уязвимые для ударов иль выстрелов места и явно были выкованы талантливым кузнецом. Лишь наплечников не носил этот воитель, обнажая виду свои огроменные чёрные мышцы, ведь кожа его была черна, словно андорская ночь в период меньшего дня. Запястья его были облачены в когтистые наручи и сжаты в кулаки, как словно держал исполин в руках своих по оружию, да вот только были они пусты. Ноги обуты в такие же когтистые сапоги, от которых остаются весьма жуткие следы на земле. Голову его покрывал шлем, с вытянутыми кверху зубцами, словно это была корона, а из-под этой короны до его щёк ниспадали чёрные волосы. Целиком оранжевые глаза были чуть прищурены, словно ими он глядит вдаль. И не просто вдаль, а далее, нежели на то способен чей-либо глаз. Уголки губ чуть опущены вниз, придавая исполину грозный, но тем не менее величественный облик. От него веяло духом неимоверной силы, величия и бесстрашия. Дух этот настолько силён, что любой, кто бы ни оказался вблизи, непременно учуял бы его и оплёлся влиянием этого веянья. А дух этот имеет различное влияние: врага он устрашит, союзника же поддержит. Но взгляд его источал также мудрость. И была она настолько глубока, что даже сотни мудрецов, оказавшись рядом него, почувствуют, как глупы их измышления и как ничтожны их знания. Сердце воителя бьётся в ритме боевого марша, ноги расставлены в позиции боевой готовности, правое плечо выступает чуть вперёд. Сыщется ли на земле воин, способный одолеть его или хотя бы приблизиться к нему? Всякое оружие, вложенное в его руку, способно отнять жизнь. Будь то хоть меч, секира, молот, кинжал иль иное какое оружие — всякое в его длани обращается в её продолжение. Но лишь к одному оружию этот воитель не питал доверия, лишь его одного он никогда не возьмёт в руки свои, лишь ему он предпочтёт голые кулаки. Он презирал его строение, его вид, способ его использования. Копьё. Возненавидел багровый воин копьё за то, что оно копьё, потому не считал, что тот, кто носит в руках своих это длинное и неуклюжее орудие, может оказать ему достойное сопротивление. Было ли это его ошибкой? Иль, быть может, продиктовано судьбой? Во всяком случае, вряд ли сыщется тот, кто владеет копьём настолько хорошо, что способен сразить его.
Рядом с ним стояли ещё трое, внешне схожие с ним, но лишь изначально: так же веяло от них неимоверной силой, величием и бесстрашием, ощущалась в них великая и необъятная мудрость, которая была даже более глубока, нежели у того воителя, и мнилось сразу, что они приходятся учителями ему. «Ну что, ты готов, томело́н Драка́лес?» — монотонно и без всякого выражения обратился к нему вдруг один из них. Голос его был спокоен, но многим может показаться, словно, где-то вдали рокочет гром. Дракалес, обладая более резким и не менее устрашающим голосом, ответствовал ему: «Не называй меня так. Ты же знаешь, что я пока ещё не томелон» Что ж, ответ оказался весьма неожиданным, ведь великое смирение не присуще столь могущественному воителю. «Как пожелаешь, тарело́н» — исправился его учитель.
