Унтолиил стоял с натянутой тетивой и наложенной на неё стрелой, нацелив своё оружие на грозного некто. Гентолос лишь стоял чуть в стороне и робко придерживал дубину, чтобы та не выскользнула из руки, делая вид, словно он готов её применить. Лучник же весь дрожал, и возникало ощущение, что лук правит его рукой, но не наоборот. Дракалес приблизился к Унтолиилу и остановился, потому что Золина также встала на месте, недоумевающее глядя то на одного, то на другого. Стрелец набрал воздуха в лёгкие и выпалил: «Отойди от неё, грязный ублюдок, — а далее прищурился, приготовившись тем самым получить более пёстрое высказывание в ответ, но добавил, — Совратил бедную девушку и ведёшь её домой?! Ты где учился манерам?!» Напряжённость и срывающийся голос наводили мысль на то, что рад бы этот человек бежать подальше в страхе пред незнакомым исполином, да не мог, ведь казаться желал героем, когда как на самом деле трус. Второй подхватил за первым, говоря ещё более нелепым голосом: «Да, ты где учился?!» Ваурд лишь безмолвно созерцал за тем, что будет твориться далее, ведь ему во второй раз стало интересно продолжение спектакля, что зовётся «угрожать угрожающему». Золина также ожидала продолжения. Пытающиеся глядеть в лицо неприятеля герои робели пред явным преимуществом своего противника. Теперь Дракалес выглядел в их глазах ужасным чудищем, воздвигшимся над ними и жаждущим поглотить их. Рука Унтолиила слабела, и вскоре, не выдержав натяжения тетивы, отпустила стрелу, нацеленную прямиком в голову Дракалеса. Свистнул снаряд, взвизгнула девушка, но в тот же миг удивление прокатилось по рядам свидетелей, собравшиеся на отважные выкрики неудачливого лучника, ведь стрела застыла прямиком пред оранжевым зрачком Дракалеса, зажатая меж трёх пальцев бога войны: большим, указательным и средним — настолько была велика реакция ваурда. Никто не остался равнодушным перед увиденным. Столь малое расстояние и лишь мгновение для того, чтобы словить летящую смерть. Дракалес оглядел стрелу и заговорил тихо, но так, чтобы слова его были слышны всем: «Мерзкое орудие. Древко криво, оперение никудышное, наконечника вовсе нет. Ты оскорбил оружие, человек. Это есть наисквернейшее из преступлений. И плата за это — гибель» Всполошился народ, гомон поднялся. «Как так? — недоумевали многие, — Что за преступление такое, свершённое пред оружием, за которое надо убивать?» Понял Унтолиил ошибку свою, а потому пал тут же на колени и стал умолять: «Прошу, помилуй меня, грешника окаянного! Не буду больше оскорблять оружие! Не убивай лишь!» Глубина презрение Дракалеса всецело отражалась в его взоре. Понимали все, что неверно сделал лучник, а потому далее последует расплата более жестокая, нежели предрекал ему незнакомец. Ваурд переломил своими пальцами стрелу и отвечал: «Признаёшь ли ты, человек, своё поражение предо мной?» Проигравший томился в выборе: согласиться ли со словами воителя или же отринуть его предложение, считая, что один из вариантов правилен, когда как иной вызовет ещё больше гнева. «Соглашайся, — шептал ему Гентолос, — Соглашайся, а то убьёт ведь. Видит Озин’Валл, убьёт» Но Унтолиил поднялся с колен и, пытаясь грозно глянуть в лик победителя, отвечал: «Нет, не признаю» Толпа изумлённо зашепталась. Дракалес заговорил: «Что ж, поступок, достойный воина совершил ты, — Унтолиил облегчённо вздохнул, подумав, как словно угадал с правильным ответом, но ваурд продолжил, — Так что готовься к сражению и пади, как подобает истинному герою» Запаниковал стрелок: «Нет-нет, вы меня не так поняли…» Но Дракалес замахнулся кулаком и устремил его в атаку. Человек приготовился принимать смерть с зажмуренными глазами. Наблюдатели за происходящим не успели понять, что произошло, но увидели только кулак Дракалеса, остановившегося у самого носа. В тот миг, как Унтолиил всё же открыл глаза и понял, что ничего не произошло, Дракалес сказал: «Ничтожное племя. Не способно и слова данного сдержать» Далее ваурд прошёл мимо, а Золина, пребывая в великом изумлении, двинулась за ним следом, как словно вёл её Дракалес.
Изумлённый люд следовал за снисходительным победителем, удерживая достаточное расстояние от могучего воителя, потому что страшились его, подумав, что он в недостаточно дружелюбном расположении духа. Человеку, привыкшему к миру и покою, не понять настрой войны. Подобно тому, как и воину, рождённому в сердце битвы, не понять упивающегося развратника.
