На следующий день настала очередь младшей сестры. Я узнал ее по белой пряди и сказал: — Доброе утро, Цьянья! О вчерашней оплошности я предпочел не вспоминать, в глубине души надеясь, что девушки сочтут мой неуместный вопрос просто неудачной шуткой: якобы на самом деле я знал, что их две сестры. Однако Цьянья и Бью Рибе наверняка уже обсудили между собой случившееся, так что мои уловки едва ли достигли цели. Я с напускной непринужденностью болтал всякую чепуху, девушка же поглядывала на меня искоса, причем, как мне показалось, скорее с любопытством, нежели с обидой или осуждением. А может быть, я просто истолковал, как мне больше нравилось, загадочную улыбку, свойственную обеим сестрам.
Улыбка эта несколько утешила меня, однако, увы, мои оплошности и беды на этом не кончились, ибо новые откровения принесли новые огорчения. Я решил поинтересоваться:
— А что, ваша матушка, пока вы ухаживали за мной, все время занималась постоялым двором? Мне кажется, что Джай Беле могла бы выбрать момент, чтобы заглянуть…
— Наша мать умерла, — прервала меня Цьянья, и лицо ее моментально омрачилось.
— Что? — воскликнул я. — Когда? Почему? — Да с тех пор минуло уже больше года. Мама умерла в этой самой хижине, куда перебралась, чтобы разрешиться от бремени. В гостинице, среди постояльцев, это неудобно.
— Разрешиться от бремени? — Ну да, она вынашивала ребенка. — Что? Джай Беле родила ребенка? Цьянья посмотрела на меня с участием. — Целитель сказал, что тебе сейчас нельзя волноваться. Вот окрепнешь, тогда…
— Да низвергнут меня боги в Миктлан! — сорвавшись, воскликнул я так яростно, что сам себе удивился. — Это ведь мой ребенок, разве не так?
— Ну… — Она тяжело вздохнула. — Ты оказался единственным мужчиной, с которым мама была близка после смерти отца. Я уверена, что она умела предохраняться, ибо очень страдала еще при моем появлении на свет, и лекарь предупредил маму, что следующие роды могут стоить ей жизни, так что лучше, если я буду у нее последним ребенком. Поэтому мне и дали такое имя. Но… с тех пор миновало много лет, и матушка, наверное, решила, что уже не способна к зачатию. Так или иначе, — Цьянья сцепила пальцы, — она забеременела от чужака из Мешико, а ты сам знаешь, как относится к этому народ Туч. Вот почему мама не обращалась за помощью ни к лекарям, ни к повивальным бабкам Бен Цаа.
— Получается, что она умерла из-за отсутствия ухода! — негодующе воскликнул я. — Из-за вашего упрямства и ваших глупых предрассудков! Неужели никто из местных знахарей не согласился бы ей помочь?
— Может, кто-нибудь бы и согласился, не знаю, но мама ни к кому из наших не обращалась. Открылась она только одному молодому путешественнику. Этот мешикатль прожил у нас в гостинице около месяца, проявил к ней участие и, когда матушка доверилась ему, отнесся к ней с сочувствием и пониманием, словно сам был женщиной. Он сказал, что посещал калмекак, где преподавались основы лекарского искусства, и, когда пришло время родов, вызвался ей помочь…
— Что это за помощь, если женщина умерла? — воскликнул я, мысленно проклиная неумеху, влезшего не в свое дело.
Цьянья пожала плечами. — Ее ведь предупреждали об опасности. Схватки были долгими, а роды невероятно тяжелыми. Мама потеряла очень много крови, и, пока мешикатль пытался остановить кровотечение, младенец задохнулся, обмотавшись пуповиной.
— Значит, оба умерли? — в ужасе воскликнул я. — Прости. Ты сам настоял на том, чтобы я тебе все рассказала. Надеюсь, тебе не станет хуже?
— Провалиться мне в Миктлан! — снова выругался я. — А скажи хотя бы… это был мальчик или девочка?
— Мальчик. Мама хотела… если все пройдет удачно… назвать младенца Цаа Найацу, в твою честь. Но, увы, до этого дело так и не дошло.
— Мальчик. Мой сын, — простонал я, заскрипев зубами. — Пожалуйста, постарайся успокоиться, Цаа, — сказала она, впервые обратившись ко мне с фамильярностью, от которой потеплело на сердце, и сочувственным тоном добавила: — Винить тут некого. Сомневаюсь, чтобы даже лучшие наши целители смогли бы сделать для мамы больше, чем этот добрый странник. Как я уже говорила, у нее открылось очень сильное кровотечение. Мы потом несколько раз мыли и оттирали хижину, но кое-где следы крови все равно остались. Видишь?
Цьянья отдернула на двери занавеску, впустив сноп света, и я действительно увидел на косяке так и не отмывшееся пятно крови. А точнее, отпечаток окровавленной ладони.
