— Женщина йаки убежала от своих соплеменников, уготовивших ей жестокую участь. Повторяю, это только предположение, но наши Хранители Памяти всегда утверждали, что женщины мстительны и желают, чтобы мужчины побольше страдали. Все мужчины, безразлично какие. В своей ненависти эта беглянка не выделяла никого особо, а наши верования, возможно, натолкнули ее на злобную мысль. Не забывай, что Уицилопочтли убил и расчленил сестру, выказав не больше угрызений совести, чем выказал бы йаки. Вот эта женщина и решила притвориться, будто восхищается Уицилопочтли и преклоняется перед ним, чтобы стравить наших мужчин друг с другом. Чтобы заставить их наносить и получать удары, убивать и умирать в страданиях, выпускать друг другу кишки так, как ее соплеменники собирались выпустить ей самой.
Я был настолько потрясен, что смог лишь прошептать: — Значит, женщина? Неужели сама идея человеческих жертвоприношений принадлежит всего лишь беглой дикарке? Обряд, который теперь практикуется повсюду?
— Он не практикуется у нас, — напомнил мне Канаутли. — К тому же, вполне возможно, что наше предположение в корне неверно: в конце концов, все это происходило в незапамятные времена. Просто такая версия очень хорошо согласуется с женским представлением о мести, разве нет? И очевидно, что ее идея упала на благодатную почву, ибо, как свидетельствуешь ты сам, во всем мире люди на протяжении многих прошедших с тех пор вязанок лет до сих пор продолжают убивать себе подобных во имя того или иного бога.
Я промолчал. Да и что тут было сказать? — Теперь ты видишь, — продолжил старик, — что те ацтеки, которые покинули когда-то Ацтлан, вовсе не были самыми смелыми или самыми предприимчивыми. Напротив, они были легковерными, жестокими и никому не нужными, а ушли твои предки только потому, что их изгнали силой.
Я снова промолчал, и он закончил: — Ты говорил, что ищешь тайные кладовые, которые твои предки якобы оставили по пути своего следования отсюда? Брось эти поиски, родич. Они бесполезны. Даже если бы этим людям и разрешили уйти отсюда со сколь бы то ни было ценными или полезными пожитками, они все равно не стали бы прятать их. По той простой причине, что знали — пути назад у них нет.
Я провел в Ацтлане еще несколько дней, хотя, кажется, мой родич и тезка Микстли был бы рад задержать меня не на один месяц. Он вдруг решил научиться искусству изображения слов и стал уговаривать меня стать его учителем, предоставив для убедительности отдельную хижину вместе с одной из своих младших сестер. Мою покойную сестренку, Тцитцитлини, она нисколько не напоминала, но была славной девушкой, симпатичной и приятной в общении. Однако мне все же пришлось сказать ее брату, что невозможно научиться писать так же быстро, как, скажем, ловить лягушек с помощью трезубца. Я объяснил ему, как передавать слова, обозначающие предметы, с помощью их упрощенных изображений, а потом заявил:
— Чтобы усвоить, как дальше использовать эти картинки, дабы получился связный рассказ, тебе понадобится наставник. Настоящий учитель словесного искусства, каковым я не являюсь. Учителя такие имеются в Теночтитлане, и я советую тебе отправиться туда. Я рассказал тебе, где он находится.
— Клянусь окоченевшими членами богини, — проворчал Микстли, чуть ли не так же угрюмо, как при первой встрече, — ты просто хочешь уйти отсюда. А я не могу. Я не могу оставить свой народ без вождя под тем единственным предлогом, что мне вдруг пришла в голову блажь малость подучиться.
— Есть предлог и получше, — сказал я. — Владения Мешико простираются далеко, но до сих пор у нас нет ни одного поселения здесь, на северном побережье Западного океана. Наш юй-тлатоани был бы очень рад узнать, что у него есть родичи, уже укрепившиеся здесь. Если бы ты представился Мотекусоме и преподнес ему соответствующий подарок, тебя вполне могли бы назначить правителем новой провинции Союза Трех, гораздо более стоящей и обширной, чем городишко, которым ты правишь нынче.
— Интересно, какой подарок ты считаешь подходящим? — саркастически вопросил он. — Какую-нибудь рыбину? Лягушачьи лапки? Одну из моих сестер?
Сделав вид, будто это только что пришло мне в голову, я сказал: — А может, лучше камень Койолшауки? Вождь в ужасе отпрянул: — Наше единственное священное изображение?
— Может быть, Мотекусома и не особый поклонник этой богини, но он знает толк в искусстве.
Микстли ахнул: — Отдать Лунный камень? Да ты что? Меня ведь тогда возненавидят еще сильнее, чем ту проклятую кудесницу йаки, о которой вечно рассказывает дед Канаутли!
— Совсем даже наоборот, — возразил я. — Та женщина послужила причиной раздора среди ацтеков. Ты же поспособствовал бы их примирению… и даже сделал еще больше. Смею утверждать, что эта скульптура не стала бы чрезмерной ценой за все преимущества воссоединения с самым могущественным народом во всех известных землях Сего Мира. Так что подумай хорошенько.
Он ничего не сказал, но действительно призадумался. Во всяком случае, когда я прощался с Микстли, его хорошенькой сестрой и другими членами семейства вождя, тот пробурчал:
