Вот тут-то, верно, на четвертом заходе, когда его напарник заковылял следом за остальными к вагону, а Сенька остался возле машины передохнуть, вытереть рукавом потное лицо, на глаза ему попался оттопыренный карман первого от края ватника, висевшего на заборе. Сенька насторожился, оглянулся вокруг. Жандарм возился с чем-то в вагоне, люди толпились перед широко раскрытыми дверьми, а Вилли Шнапс, повернувшись спиной к станции, самозабвенно наигрывал на гармошке «Лили Марлен».
Сенька нашарил листовку, быстро сунул ее в карман ватника, а сам опрометью кинулся через пути к вагону. На всякий случай он стал в пару с другим, тонкошеим пареньком в обшитых кожею валенках.
Пока грузили машину, Сенька успел разложить по карманам все шесть листовок, а чуть только закончили погрузку, первым схватил свое пальто и, одеваясь уже на ходу, юркнул вниз, под вагоны.
— Ясно! — коротко заключил Максим, когда утих горячий Сенькин шепот. Это все, конечно, очень смело и очень романтично, но при чем тут Савка Горобец?
— Ну как это при чем? Да тот пожилой, усатый, в ватнике и был Савка Горобец. Это я теперь припомнил.
В общем, кто-то его там так называл.
— Ну и что, какой из себя этот таинственный Савка?
— Обыкновенный дядька. Из Петриковки, кажись. Только, видно, такой, из пьянчужек, — нос у него как слива.
— Нос, говоришь? — смеясь, переспросил Максим. — Это уже кое-что! А как же листовка попала к жандармам? Сам отдал или…
— Да вот толковал мне Шнапс, а что — я так и не разобрал. Вроде был он при этом и видел, как Савку арестовали. А почему да где…
— А если случится что… как думаешь, узнает тебя твой Савка или нет?
— А черт его знает… — Сенька заколебался. — Вроде бы не должен. Ну, а если бы даже узнал? Я ведь там не один был!
Форст вызвал Савку на допрос не через два, а через пять часов, уже в полночь.
За это время Савка Горобец успел десятки раз обдумать и случай с листовкой и всю свою жизнь. И так перетрусил, так перетлел своей заячьей, отравленной алкоголем душонкой, что, когда его снова привели в комнату с затененной абажуром лампой, мог только дрожать.
За столом, будто прошло всего несколько минут, по-прежнему сидел Форст. Он был такой же, как и при первой встрече, свежий, подтянутый, оживленный и так же поблескивал золотозубой улыбкой.
— Извините, пожалуйста, что задержал. Все, знаете, дела, — заговорил Форст. — И прошу прощения еще раз, но, поскольку час уже поздний, давайте, милейший, перейдемте сразу к главному.
Отодвинув слегка лампу, Форст налег грудью на стол и какое-то время молча всматривался в Савкино лицо. Он так и забыл сомкнуть губы, и блеск золотых зубов бил прямо в глаза, гипнотизировал Савку.
«Ну, Савка, что ж ты знаешь? — думал Форст, изучая арестованного. Если знаешь что-нибудь, долго у нас не продержишься, не из таких».
— Подумать вы успели. Времени было достаточно, а молчание ничего хорошего вам не даст. Тут ведь все наоборот, сказанное слово — золото, а не сказанное — дерьмо!.. Начинай про «Молнию»…
Но перепуганный Савка вряд ли понимал и слышал что-нибудь. Он сидел неподвижно и только бессмысленно смотрел на золотые зубы гестаповца.
— Ну, хватит! — вдруг заорал Форст и стукнул кулаком об стол. — Говори! Долго я с тобой тут цацкаться буду?
Савка от неожиданности даже подскочил на стуле и, придя в себя, умоляюще скривился:
— Не виноват же я, ей-богу, не виноват!
— Я тебя не спрашиваю, виноват ты или нет. Я тебя про «Молнию» спрашиваю!
Савка глядел на Форста так, словно спрашивал: кто из них двоих сумасшедший? При чем тут молния?!
— Н-не знаю. Е-е-й-богу, н-н-е видел… — затрясся он.
Он не заметил подписи на листовке, а может быть, просто забыл о ней.
— Кто тебе дал листовку?
— Вот… говорила-балакала… — Савка начал что-то соображать. — Только кто ж мне ее давал?
— Где ты взял листовку? — не понял его ответа Форст. — Кто и где ее напечатал?
— Не знаю, н-н-ничего не знаю…
— Не крути, Савка. Запомни: я все уже знаю, но только мне хочется, чтобы ты сам сознался. Я хочу смягчить твою вину… Ну, где взял листовку?
— Нашел в кармане.
— Очень правдоподобно! А кто ее туда положил? Святой дух?
— Н-н-не знаю…
— Да ты что? Колода деревянная? Тебе в карман лезут, а ты и не слышишь? Смешно! Но допустим на минуту, что ты действительно такой теленок. Тогда как думаешь, когда тебе ее подкинули и где именно?
— Не помню!
— Ты что, раздевался где-нибудь, спать ложился в тот день?
— Не помню.
— А что же ты помнишь?
— Ничего не помню.
— Так-таки ничего и не помнишь? — почти что искренне удивился Форст.
— Ничего, — так же искренне ответил Савка. Он уже собрался с мыслями, казалось, нащупал под ногами твердую почву и решил ничего не объяснять.
— Так-таки ничего?
— Ничего.
— И давно это с тобой? — посочувствовал Форст.
— Всегда, — грустно покачал головою Савка.
— Как это всегда? — уже и вправду заинтересовался Форст.
— Если выпью, так ничего уже не помню, — выложил наконец Савка свой последний козырь.
— Ага, — — понял Форст. — Только ты, Савка, не туда попал, скажу я тебе… Выходит, что тебе эту листовку подсунули, когда ты пьяный был?
— Не знаю. Может, и так.
