Из-под ноги у него сорвался комок сухой земли. Совсем маленький. Сорвался и зашуршал по косогору в сухом бурьяне. В другой раз, возможно, никто бы этого и не услышал, но теперь, в напряженной и таинственной тишине, шелест комочка прогремел настоящим громом…
Услышав этот неожиданный шорох, Парфен Замковой, понимая, что он с парашютом все равно виден отовсюду, громко предупреждает:
— Не подходить! Стрелять буду.
Шорох обрывается, затихает и больше не повторяется.
Парфен, держа пистолет в руке, минуту выжидает, закусив губу, пересиливая боль. Не дождавшись отклика на свое предупреждение, допуская, что шорох, быть может, исходит вовсе не от человека, на всякий случай еще раз произносит твердым и на редкость ровным голосом:
— …Почему ты прячешься? Я знаю, что здесь кто-то есть! Кто?!
И, к величайшему своему удивлению, сразу же слышит в ответ:
— Дядя, не стреляйте, это мы!
Голос мальчишеский, ломкий, но страха в нем вроде бы нет, только волнение. Кажется, даже радость. Вот так оказия! Не хватало сейчас только детей! Откуда они здесь взялись? Или, вернее, куда это он так неудачно (а гложет, и удачно?) приземлился?
— Кто же вы такие?
— Стреха, Цвиркун и Окунь! — поспешно, как когда-то в школе, отвечает Аполлон.
— Гм… — довольно растерянно резюмирует Парфен, не зная, как ему с этими цвиркунами[12] быть дальше. — А сколько же вас? — спрашивает просто так, лишь бы выиграть время.
— Да трое же!.. — удивленно отвечает все тот же голос.
— Гм… тогда так… тогда двое стоят на месте, а один — ко мне! — уже по-военному приказывает Парфен. — Только не вздумайте чего-нибудь!.. Я вас вижу, шутить не буду… Ежели что, не успеете и «мама» сказать.
— Да вы ничего не думайте, мы свои!
— А чего ж тут думать! Давай сюда.
— Сейчас я! — После этого приглушенный короткий шепот и снова громко: — Иду!.. Только вы не стреляйте! Руки у меня пустые. Вот! Смотрите сами.
Парфен, конечно, ничего не видит. Он слышит только голос мальчика, шепот, опять голос, а потом шелест.
Щуплый, низенький мальчик с острым носиком быстро выныривает из-за куста. Останавливается в двух-трех шагах, освещенный луной. Руки протянул ладонями вперед. В узких темных штанишках, рубашка заправлена за пояс, на голове круглая кепчонка, и из-под нее прядями давно, видно, не подстригавшиеся волосы.
Какое-то мгновение молча, внимательно он рассматривает незнакомого человека, который упал к ним прямо с неба. Потом, удовлетворив первое любопытство, тихо спрашивает:
— Вы, дядя, с самолета?
— С самолета, конечно… Можешь теперь руки опустить.
— А самолет наш?
— А чей же, ты думал?
— Ну…
— Вот тебе и «ну»! Зачем же это прыгать сюда кому-нибудь другому, сам подумай.
— Оно-то так… Только мы этого самолета почему-то не услышали.
Хлопец говорит тихо, глуховато, отдельные буквы произносит чуточку шепеляво, с еле заметным присвистом.
— Не прислушивались, вот и не услышали. Высоко шел. А больше никого вы здесь не заметили?
— Нет, не видели. А разве?..
— Да… ничего… А вы почему же здесь?..
— А мы — от Германии!
— Прячетесь?
— Ну да.
— И много вас?
— Здесь? Трое пока.
— Выходит, теперь будем вчетвером. Зови товарищей, чего же… Оружие у вас есть?
— Сейчас при себе нет.
— Гм… А вообще, выходит, есть?
— Вообще, конечно. Без оружия теперь сами знаете! Война!.. Ф-ю-ю-ють!.. Хлопцы, сюда!
Они подходят по одному и останавливаются рядом с первым. Один чуть выше шепелявого, в пиджачке, без фуражки. А за ним совсем долговязый, туго обтянутый тесноватым, с короткими рукавами свитером, в изношенной пилотке.
Останавливаются и тихо здороваются.
Шепелявый, подойдя первым, кажется, только сейчас понял, что человек с неба лежит неподвижно неспроста. Словно бы опомнившись, встревоженно спрашивает:
— А с вами, дядя, что?
— Да… — по-мальчишески «дакает» Парфен. — С ногой что-то… Оступился на ваших пеньках.
— Болит или как? — мгновенно присев на корточки, склонился к его ноге шепелявый.
— Да и болит и… Кто его знает! Вывихнул, подвернул, а может, и сломал, — жалуется Парфен, вдруг почувствовав себя с этими мальчишками как с давнишними знакомыми и оттого совсем уже успокоившись. Так, будто он прыгнул в самое что ни на есть безопасное место на всей земле, чуть ли не в дом родной.
— Немедленно нужно осмотреть! Которая? — потянулся к сапогу хлопец.
— Нет, сначала парашют… Скорее парашют… Сможете вы его где-то тут хотя бы временно припрятать?
— Ого! — откликается теперь низким баском долговязый. — Еще и как припрячем! И парашют и вас, если нужно. Так припрячем, что ни одна собака не найдет! Год будут искать и не догадаются!..
Парашют, стало быть, теперь не проблема. Да и вообще, попав после приземления к своим (пускай это всего лишь мальчики, но мальчики местные, сами прячутся от оккупантов), Парфен успокоился. Мальчики пообещали припрятать его так, что ни одна собака не найдет. А это для начала решало многое, давало простор для маневра, возможность выигрыша во времени.
