— Так-так, — говорит про себя. — Помню ее… Следовало бы встретиться, побеседовать… Как-никак старые знакомые… — Вдруг оживляется: — Ты давно видел ее?
— Встречал как-то. Просил, чтобы дала книгу почитать.
— Чудесно, — почему-то обрадовался брат. — Сходи сейчас к Галине Петровне. Попроси книгу. Мне тоже хочется почитать что-нибудь… А когда будешь собираться домой, скажешь: «Привет вам от брата — кузнеца из Одессы». Больше ничего, только вот эти слова. Повтори, как ты скажешь.
Юрко удивленно смотрит на него и улыбается: не настолько сложно все это, чтобы понадобилось повторять.
— А ты повтори все-таки.
— Ну, привет вам от брата… кузнеца из Одессы.
— Без «ну».
— Пусть будет без «ну». Привет вам от брата — кузнеца из Одессы… А что, если она спросит о тебе?
— Скажешь: вернулся в село. Сидит дома…
Хата у бабки Ковалихи неказистая, комната, в которой теперь живет учительница, крохотная, с низким потолком, одним узеньким окошком и глиняным полом. Галину Петровну застает Юрко за работой. Сидит за столом против окна и шьет что-то. Это нехитрое ремесло стало для нее источником существования. Голова ее низко склонена над столом; уложенная в тугой узел коса — полуседая. На ней старенькое платьице, шерстяной платок. Когда подняла голову, Юрко заметил, что выглядит она плохо. Только глаза, большие, обрамленные длинными ресницами, по-прежнему ясны, веселы и приветливы. Смотрят на человека, будто видят его насквозь, и сами ничего не скрывают. Светятся человеческой теплотой и лаской.
Галина Петровна обрадовалась гостю. Встретила, как всегда, радушно. Расспрашивает о житье-бытье, угощает тыквенными семечками. Потом, наговорившись, поворачивается спиной к нему и начинает перекладывать с места на место десятка полтора сложенных на полке для посуды книг, отбирая для чтения.
А Юрко, наблюдая за ее движениями, встает с лавки и тихо говорит:
— Привет вам от брата — кузнеца из Одессы…
И замечает, как руки Галины Петровны на мгновение застывают. Минуту она стоит неподвижно. Потом медленно-медленно оборачивается и внимательно смотрит на него широко раскрытыми глазами.
— Ты сказал что-то?
— Привет вам от брата — кузнеца из Одессы.
На одну секунду, показалось мальчику, тень какого-то замешательства пробежала по лицу учительницы. Лишь на одну секунду. Потом Галина Петровна опять стала перебирать книги.
— Спасибо, Юрко… А… где он теперь?
— Вернулся в село. Дома сидит.
— Спасибо… Скажешь… — она задумывается, а потом, обернувшись, уже с книгой в руках, продолжает оживленнее: — Собственно, ничего не надо говорить… Возьми вот эту, еще не читал…
Не совсем так, как об обычном знакомом, восприняла Галина Петровна известие о появлении брата. Не мог не заметить Юрко, что это ее чем-то обрадовало и взволновало. Но чем? Почему?
Под вечер Галина Петровна неожиданно появляется в их доме. Это еще больше разжигает любопытство Юрка.
Брат встречает учительницу, как родную. После нескольких малозначащих для Юрка слов завязывается оживленная беседа. Но послушать беседу ему не удается. То по воду его посылали, то дров наколоть…
А когда с работой было покончено, учительница уже вышла из хаты вместе с братом. Впервые за все время Дмитро выходит на улицу. Страх, любопытство и волнение обуревают Юрка. Тут что-то не так, чего-то он не может постичь…
Брат вернулся домой через час.
Коротко и скупо рассказывает, что Галина Петровна помогла ему устроиться кузнецом в «общественном хозяйстве», как теперь называли гитлеровцы колхоз (когда-то Дмитро работал на заводе и это дело знает). Управитель «общественного хозяйства», рыжий Саливон, даже обрадовался. Стоящего кузнеца теперь в селе не найдешь, а немецкий комендант требует, чтобы к весеннему севу весь инвентарь был приведен в порядок.
Юрко пугается: не ровен час, Саливон узнает, пронюхает, что брат член партии, и тогда… Неужели не понимает этого Дмитро?
— А вдруг узнают? — осмеливается он предостеречь брата.
— Ну, о чем там узнают? — перебивает его мать. — За тринадцать лет всего несколько раз в село приезжал. А до этого был беспартийным. Никто не знает всех подробностей! Кто и как сможет все это проверить?..
А Дмитро кладет ладони на плечи брата. Прямо и внимательно глядя в его испуганные глаза, говорит тихим, глуховатым голосом:
— Могут, конечно, и доискиваться, проверить. Теперь безопасного места нигде нет. Все может статься. Но… волков бояться — в лес не ходить. Ты ведь, Юрко, уже взрослый. Комсомольского возраста достиг. В твои годы люди революцию делали. Так вот, если будут расспрашивать обо мне, ни словом не обмолвись. Слышишь? Ты вообще ничего обо мне не знаешь. Это лучше всего. А если придется что-либо сказать — работал грузчиком или токарем на заводе. А теперь вернулся сюда, потому что в городе голод. И все… Понял? Да, я думаю, тебе нечего долго разжевывать, сам знаешь.
— Я, лучше всего, ничего не знаю… — Юрко, смутившись, зажмурил глаза. И ощутил, как прежняя неловкость стала расплываться, таять.
— Ну вот, все в порядке. — Брат взъерошил его белокурые волосы: — Мы с тобой еще большими друзьями будем!
И вышел из хаты.
