Он спрашивал и, не ожидая, пока Юрко ответит, снова говорил сам, будто боялся, что не договорит, что кто-нибудь может его остановить и прервать. Юрко не мог даже слова вставить, даже рта раскрыть.
Тем временем вокруг них уже собрались товарищи Юрка, с любопытством и радостью наблюдая эту встречу.
Юрко повел Сашка в дом. Оба волновались. Все время говорили. Этот разговор ограничивался вопросами, которые они второпях задавали друг другу, не дожидаясь ответа.
Так длилось бы долго, но Скворцов, которому сообщили об этой встрече, взял дело в свои руки.
В просторной гостиной какого-то эсэсовского начальника хлопцы накрыли стол. Принесли из кухни горячую еду в котелках, открыли консервы. Появилась на столе фронтовая солдатская фляжка. Налили по первой и выпили за победу.
Сашко оживился. Глаза его засияли, порозовели серые щеки.
Сашко потребовал, чтобы первым рассказал — обо всем и обо всех — Юрко. Слушал он с жадным вниманием, весь напрягшись, весь — нетерпение. Только молча поблескивал глазами, время от времени вставляя какое-либо восклицание, покачивая головой.
Услышал Сашко и о матери. Живет в своей хате и верит, что дождется сына. Юрко говорил о себе, о друзьях, знакомых, о селе, показал письмо от Дмитра, который возвратился в свой город и работает в обкоме партии. Второй брат ранен и лечится в Омске, третий сейчас в Австрии. Рассказал о Степане Федоровиче и печально умолк. Молчал и Сашко. Потом вздохнул, промолвил:
— Да… Они должны за это ответить! Должны!..
Помолчали еще немного. Потом Сашко резко поднял голову:
— А Катя? Чего же ты ни слова о Кате?
Узнав обо всем, вскочил на ноги.
— И она? Значит, и она тоже?.. — и закончил сдавленным голосом: — Мало, мало им еще. Огнем и железом надо. С землей сровнять!
Рассказывать о себе Сашко долго не решался. Видно, тяжело было ему.
— Что говорить о себе? Разве словами скажешь? — порывисто схватил юношу за руку. — Юрко! Сколько я видел! Сколько пережил! Сколько я знаю!.. Страшно, Юрко!.. Говоришь — победа? Говоришь — освобождение? Мало! Мало сказать — победа! Нет — спасение! Понимаешь, спасение! Вот так, победив, спасли, вытащили из петли человека. Спасли. Мир спасли от ужаса. Сколько я видел… Я только сейчас родился. Все, что было, было там, в другой жизни. А сейчас я родился, и надо все начинать с самого начала. Вот только бы мне домой поскорее. Не могу! Душит меня, гнетет здесь. Смотреть ни на что не могу. Передавил бы их всех собственными руками. Не думай, что за себя, Юрко, а за то, что видел, за то, что знаю.
Тогда в тюрьме жандармы из Сашка ничего не вытянули, но из рук не выпустили. Полумертвого вывезли в областной центр и бросили в концлагерь. Потом, когда немного пришел в себя, перевезли в Харьков. Позднее в лагере отобрали самых сильных и отправили в Германию. Работал Сашко на подземных военных заводах, побывал во многих концлагерях. Видел и пережил ад Освенцима. Спасло его железное здоровье. Если бы пошатнулся, если бы обессилел окончательно, попал бы в печь или под пулю. Но Сашко выдержал. Морили его каторжной работой и голодом, били и морозили. С кровью половину зубов выплюнул, стал калекой. По капле высосали из него здоровье. Если б еще немного, пришла бы, наверное, погибель. Уже в 1945 году из Освенцима их — несколько сот человек — перебросили на завод фаустпатронов, недалеко от Берлина, но приближалась Советская Армия. Некогда было фашистам возиться с рабами да и, наверное, некуда было их отправлять. Пятьсот человек поспешно загнали в какую-то казарму. Застрочили автоматы. Его ранило… Упал. Что было дальше — не помнит. Узнал уже потом: через несколько минут после этого в лагерь прорвались первые советские танки. Триста человек из пятисот успели спасти. Перевезли в больницу… Сашко попал сюда, в Берлин. И вот сегодня впервые он вышел из ворот госпиталя, прошелся по улице. Здоровья нет, зато жизнь есть. Жизнь спасена. И единственное желание — скорее отсюда, скорее домой!
Юрко проводил друга в госпиталь уже под вечер. Улицы до сих пор были переполнены военными. Над городом в похолодевшем воздухе слышался возбужденный говор толпы.
Когда переходили площадь, Сашко вдруг остановился как вкопанный, дернул Юрка за руку.
— Юрко, что это? Погляди, что они делают? — спросил взволнованно.
Юрко недоуменно огляделся. Посреди площади толпа голодных берлинцев штурмовала красноармейскую кухню. Солдат в белом фартуке стоял на возвышении возле кухни. Сотни рук — детских, женских, мужских — тянулись к нему, рвали ломти хлеба. Толпа бурлила, шумела, волновалась. А рядом с красноармейцем веселый насмешливый повар, сдвинув на затылок фуражку, разливал борщ большим черпаком в миски и котелки.
— Что это, Юрко? — переспросил Сашко. — Что они делают?
Такие картины Юрко видел уже не раз. Он посмотрел на Сашка, не понимая, о чем тот спрашивает. И ответил равнодушно, небрежно:
— Подкармливают голодных…
И замолчал, увидев, что Сашко дрожит от злости, глаза у него сверкают, задыхается.
