Аттила, выбритый, точно римлянин (!), и в простой белой одежде, сидел на деревянной скамье «в окружении министров и прочих сановников». Советники вождя были «одеты в тонкие разноцветные ткани самого лучшего качества, расшитые птицами и цветами и, несомненно, добытые воровским способом у китайцев и персов».
Достойно сожаления, что Приск невольно отходит от беспристрастного описания увиденного. Нет никаких причин называть ткани «добытыми воровским способом». Эрудированный грек, видимо, не знал, что помимо добычи, взятой в походах против персов, гуннским вождям доставались дары, преподносимые хионг-ну и самими китайцами, и что торговый обмен с Дальним Востоком был налажен неплохо, и китайские купцы добирались даже до крупных дунайских рынков, не исключая Маргуса. Ему не было известно, что на востоке Гуннии процветало шелководство. Привыкнув к посещениям императорских дворов в Константинополе и Равенне, он, несмотря на развитый интеллект, не мог преодолеть в себе некоторого презрения к варварам: привычка к мрамору мешала оценить полированное дерево, постройки «без гвоздей» и искусную резьбу. По его мнению, импорт был уделом «цивилизованных», а «варвары» могли только красть. Сегодня его заклеймили бы «расистом» и «колониалистом», и хотя за время пребывания в Гуннии его отношение к варварам несколько изменилось, налет превосходства так до конца и не исчез.
Максимин передал Атгиле послание Феодосия с пожеланиями доброго здравия императору гуннов. К общему удивлению, Аттила сухо ответил: «Желаю римлянам того же, чего они желают мне!» И указывал пальцем на дрожащего Вигиласа: «Безмозглая скотина! Как смел ты предстать передо мной? Разве не знал ты, что ни один римский посланник не должен быть принят, пока не выданы гуннские дезертиры?» Вигилас запротестовал: дезертиры здесь, все семнадцать человек! Аттила приказал писцу зачитать «статистические данные» гуннов по перебежчикам: их число доходило до трехсот! Максимин попросил слова. Аттила остановил его, чтобы обрадовать Вигиласа: если бы не дипломатическая неприкосновенность, он приказал бы распять его. Вигиласу предписывается отбыть в Константинополь в сопровождении Эслы (дабы он неотступно надзирал за ним) и сильной охраны, чтобы привести всех перебежчиков. Максимин снова попытался вставить слово, но Аттила не дал ему этого сделать. Верный выбранной дипломатической стратегии, Максимин направился к выходу из шатра, дав знак сопровождающим следовать за ним. Аттила тут же приподнялся: «Господин посол, это вопрос принципа. Вы должны понять, что я не могу допустить, чтобы гунн находился на службе и содержании иностранной державы, которой, впрочем, даже не может быть полезен. Этому человеку было поручено выполнить пункт заключенного соглашения, и я даю ему возможность исправить его ошибку. Вы не можете не признать это справедливым. Я прошу вас и ваших спутников остаться и сопровождать меня в мою столицу, куда я намерен в скором времени отправиться и где я вручу вам мой ответ вашему императору, поскольку я хочу ответить ему, выслушав прежде необходимые суждения и дав вам время передать Онегезу его пожелание».
Максимин тотчас разрешил Вигиласу отбыть вместе с Эслой, приветствовал императора гуннов, преподнес ему дары, отвесил поклон, когда Аттила поблагодарил, и направился в отведенный ему шатер, отделанный дорогими мехами.
Несколько дней спустя Аттила пригласил римское посольство сопровождать его в столицу. В поход выступило все войско. Еще через несколько дней Скотта лично известил Максимина, что его посольство продолжит путь самостоятельно, так как Аттила сделал остановку, чтобы сыграть свадьбу с дочерью «скифского короля» Эскама, который является одним из его советников. Ни один чужеземец не может присутствовать на церемонии. Дорогу послам будут показывать проводники. «Новобрачный, — с иронией отметил Приск, — уже имел более двухсот жен».
Далее посольство проделало тяжелый переход по болотистым топким низинам, потеряв палатки, сброшенные в реку ураганом, и достигло наконец какой-то деревни. Там византийцев радушно приняла одна из вдов Бледы: «Нас ждали пища и несколько женщин для любовных утех: такой прием считается гуннами большой честью. Мы утолили голод, а женщин отпустили, поскольку чувствовали себя совершенно разбитыми и валились с ног от усталости». Послы отблагодарили «королеву» за гостеприимство: «Мы подарили ей три серебряных кубка, меха, окрашенные пурпуром, некоторое количество индийского перца и фиников — вещи, почитаемые варварами тем больше, чем меньше они им известны».
