Аттила кивнул. Николан поднялся, снял тунику, повернулся, чтобы император гуннов мог увидеть его спину. Она представляла собой месиво ужасных шрамов, перекрещивающихся, глубоких, отвратительных на вид, хотя раны, вызвавшие их, давно зажили.
Люди содрогаются, когда видят мою спину, поэтому я никогда не выставляю её напоказ. Отсюда и прозвище Тогалатий, или Всегда-одетый. Это сделали римляне, о король королей, — он вновь надел тунику. — Они убили моего отца, отвезли меня и мою мать в Рим и продали там как рабов. Моя любимая мама умерла, к счастью для неё. Она не смогла вынести такой жизни. Я же стал рабом во дворце Аэция…
Глаза Аттилы блеснули.
— Во дворце Аэция? Моего давнего, доброго друга Аэция. Скажи мне, Тогалатий, каким он показался тебе хозяином?
— Ты видел мою спину, — ответил Николан. — Нужно ли что добавлять? Кроме разве одного: поскольку Аэций командует армиями Рима, я сделаю всё, чтобы твои войска не испытывали недостатка в лошадях.
Тут заговорил Аттила.
— Он был таким красивым и одарённым мальчиком, этот мой давний друг. Со своими длинными ногами он легко обгонял меня. Он мог читать и говорить на нескольких языках, играть на лютне, петь. Как он смеялся, если побеждал меня в чём-либо, — он повернулся к Николану. — Ненависть к нему движила тобой, когда ты принялся за работу вчера вечером, и позволила избежать малейших ошибок в этих приказах?
Николан коротко кивнул, на его щеках затеплился гневный румянец.
— Я всё перепроверял дважды, о король. Потому-то и успел закончить работу только к утру. Я хотел, чтобы твои армии прибыли с Востока вовремя и в полной боевой готовности.
Аттила уже позабыл о трагической смерти Сванхильды. Он довольно хохотнул.
— Похоже, мне повезло, мой юный Тогалатий, что в Риме ты попал именно к Аэцию.
После того, как правитель гуннов отбыл, кто-то зашевелился в груде тряпья под столом, за которым он сидел. Тряпьё отлетело в сторону и из-под стола вылез мужчина с рыжими волосами и широким, добродушным лицом. Когда он поднялся, стало ясно, что он выше большинства на многие дюймы. Мужчина потянулся, зевнул.
— Я голоден, — объявил он.
— Ты всегда голоден, Ивар, — отметил Николан.
Бритонец, которого предлагали выставить против Улдина Булгарского, рассмеялся.
— У меня большое тело, мой деловой, быстро пишущий друг. Как ты думаешь, добудем мы здесь еды?
Николан подошёл к двери.
— Сайлес, ленивый бездельник! — крикнул он. — Принеси еды. Самой лучшей да побольше. Если у тебя есть сомнения, в праве ли я требовать чего-то от тебя, спроси человека, чьи шаги сейчас слышатся над нами. Он скажет тебе, что ты должен как следует накормить нас, — он вернулся к Ивару, возвышающему над ним на добрые полголовы. — Это будет единственная награда за мою ночную работу. Ты слышал, о чём мы говорили, великий вождь и я?
Ивар кивнул.
— Я проснулся, когда гроза всех народов вошёл в залу. И решил, что лучше всего не высовываться и не привлекать к себе внимания. Но я всё слышал. Ник, друг мой, ты сделаешь всё, что он приказал? Станешь его шпионом на родной земле?
Молодой человек с плоскогорья, которому Аттила доверял организовывать движение армий, посмотрел Ивару в глаза.
— Ты слышал мой ответ. Полагаешь, мне не следовало соглашаться?
По выражению лица бритонца чувствовалось, что он сильно сомневается в правильности принятого решения.
— Даже не знаю. Трудно, знаешь ли, идти против своего народа.
— Да, трудно, — согласился Николан. — Но мой народ находится в сложном положении. Мы живём на плоскогорье и нас очень мало в сравнении с теми, кто нас окружает. У нас не было возможности сохранить независимость. Сначала нас поглотили и развратили римляне, навязавшие нам свои законы и обычаи. Потом пришли гунны. Многие поколения прожили в подчинении у других народов. Большинство моих соотечественников предпочитают римлян гуннам. Я — нет. Они, в отличие от меня, не знают, сколь ленивы, жестоки и продажны нынешние римляне. За гуннами, по крайней мере, сила. Если уж служить, то сильному человеку, а не изнеженному завсегдатаю бань.
