Каждый полдень Аттила посещал Двор королевских жён. Гунны не придерживались жёстких правил Востока и не держали своих жён в гареме, недоступными для чужих глаз. Жёны кривоногих воинов Аттилы могли выходить из дома, сплетничать, стоять в дверях и переругиваться с прохожими. Но эти нормы не касались королевских жён. У владыки гуннов было слишком много жён. Поскольку он не мог уделить своё внимание каждой, в их прелестных головках, дай им свободу, могли возникнуть мысли об измене. А потому их держали взаперти, в маленьких домиках, окружённых бревенчатой стеной высотой двенадцать футов, в городе посреди города. И те вольности, что могли позволить себе жёны командиров, советников или лучников, были им абсолютно недоступны.
Обычно, отправляясь к дамам, Аттила надевал расшитую золотом синюю тунику, длиной до колен, и треугольную шляпу, украшенную рубином и орлиным пером. Но этот день выдался очень жаркий и всё утро великий завоеватель работал, обнажённый по пояс. Встав, Аттила, прищурившись, глянул на солнце.
— Времени у меня мало, да и зачем одеваться в такую жару, — пробормотал он. — Мои маленькие бутоны лотоса примут меня и таким, — он огляделся и крикнул. — Гизо!
Его личный слуга мгновенно возник рядом с ним. Толстый, даже жирный, с плоским лунообразным лицом. Ходил он, не сгибая ног, что удивляло лишь тех, кто не знал, что Гизо родился рабом. Гунны перерезали своим рабам сухожилия, чтобы те не могли удрать.
Слуга вопросительно оглядел своего господина.
— Синяя туника совсем износилась?
— Синяя туника в полном порядке, — Аттила отличался патологической жадностью во всём, что не касалось армии. На её содержание уходили все свободные деньги. Другой нарядной одежды у него просто не было. Синюю тунику он уже много лет надевал по всем торжественным случаям.
Во всей империи гуннов Гизо был, пожалуй, единственным, кто позволял себе противоречить бушующему в ярости Аттиле.
— Ну и праздник же будет у них, — говорил он тихо, но так, чтобы слова долетели до сиятельного уха. — Роскошное блюдо получат сегодня все эти крошки, чьё сердца столь гулко бьются за высокой стеной.
Аттила сердито зыркнул на него.
— Меня тошнит от твоих плоских шуток. Придёт день, возможно, он уже наступил, когда душа поднимется в небеса. А голова, которую она понесёт под мышкой, будет твоя.
Гизо так же знал, до какого предела можно гневить Аттилу. А потому тут же загладил свою грубость.
— Мне без разницы, когда это случится, лишь бы она поднялась с одного из семи холмов Рима. Но до своей смерти я должен увидеть тебя стоящим там, с распластанным у твоих ног миром.
С тем они и направились в центральную часть громадного скопища бревенчатых домов, столицы империи Аттилы. Охранники, стоящие у ворот Двора королевских жён, отсалютовали мечами и прокричали: «Владыка Земли, Великий Танджо!», — едва завидя полуобнажённого Аттилу. Крики эти гулко отдавались во всех уголках обиталища жён до тех пор, пока удары по медному гонгу не заглушили все остальные звуки.
Поначалу обычай требовал, чтобы при появлении Аттилы все жёны в лучших нарядах выбегали из домиков, приветствуя его громкими криками. Аттиле это нравилось. Он не упускал случая потискать или ущипнуть ту, что попадала под руку, обменивался с ними грубоватыми шутками. Но затем суета и толкотня наскучили ему, и он решил, что куда проще выбирать женщину на ночь без общения со всеми остальными. Так уж получилось, что двумя годами ранее, воюя с Константинополем, он захватил греческий город, и среди пленников оказался римский чиновник Генизарий. Аттила, пропускавший через себя все донесения многочисленных шпионов, узнал, что в Риме Генизарий заведовал дворцом императора, где, благодаря ему, каждый знал своё место. Ему-то и вверил Аттила руководство Двором королевских жён, с тем, чтобы царящий там хаос уступил место образцовому порядку.
Аттила чувствовал, что десятки горящих глаз наблюдают за ним в щёлочки между занавеской и краем окна. Ему это льстило и он инстинктивно расправил и без того широкие плечи и выгнул грудь колесом. А вот огорчило его другое: он увидел, что одна из жён посмела открыто нарушить заведённый ритуал. Стоя у дальней ограды примыкающему к домику маленького двора, одетая в красное платье, она пристально смотрела на своего повелителя.
Красивые глаза и пухлое тело женщины не смягчили неудовольствия Аттилы. Он порылся в памяти и не без труда вспомнил её имя.
— Это Аттамина, не так ли?
Гизо кивнул.
— Она самая, Аттамина, и, если позволишь высказать моё мнение, одна из лучших твоих жён.
— Кого интересует твоё мнение, особенно в этом вопросе?
Нисколько не смутившись, Гизо продолжил.
