Как только Лизетт и Мишель уселись в конце третьего ряда, в дверях, завешенных роскошными портьерами, показалась внушительная фигура Даниэля, заполнившая собой весь проем. Он сразу же увидел Лизетт и окинул ее торжествующим взглядом. Потом, обменявшись приветствиями с мсье Люмьером, двинулся через весь зал в их сторону. На нем был длинный плащ нараспашку, на шее элегантный шарф, а в руках – черная шляпа с широкими полями, которой он небрежно размахивал, проходя мимо рядов. Не обращая внимания на Мишеля, он сел рядом с Лизетт и, швырнув шляпу на свободное сиденье, обеими руками схватил ее руки в перчатках.
– Лизетт! Как я рад тебя видеть! – бурно приветствовал Даниэль. – Я был уверен, что встречу тебя здесь. Как жизнь? Ты уже уволилась с фабрики?
Лизетт удивленно подняла брови.
– Разумеется, нет! Наоборот, я даже работала сверхурочно, чтобы приехать в Париж и посетить это представление. – И, положив руку на плечо Мишеля, добавила: – Вы, кажется, не знакомы. Позволь представить тебе Мишеля Феррана.
Мужчины обменялись рукопожатием.
– Сегодня у Люмьеров большой день! – сказал Мишель.
– Это верно, – с жаром подтвердил Даниэль. – Они прекрасные бизнесмены: сделали верный шаг в нужное время, устроив сегодняшний показ. Насколько мне известно, сейчас повсюду как грибы после дождя появляются все новые типы камер для съемки движущихся объектов, но никому из изобретателей не пришло в голову так широко рекламировать свою продукцию.
– А ты будешь показывать свои картины, Даниэль? – спросила Лизетт.
– Да, но только через полтора месяца. Я арендовал зал для публичного показа в Лондоне, но мои главные достижения еще впереди.
– А как дела у твоего друга Фриз-Грина?
Лизетт давно питала симпатию к этому энтузиасту-изобретателю, в одиночку пробивавшемуся к своей цели – идеальному цветному изображению.
– Единственный публичный показ его работ состоялся однажды глубокой ночью, когда он, получив нужный результат, в состоянии крайнего возбуждении выскочил из лаборатории на улицу в надежде найти публику, чтобы продемонстрировать свое изобретение.
На улице он застал только полицейского. Он силком затащил его к себе в лабораторию и заставил посмотреть на результаты своих трудов, после чего констебль, не веря своим глазам, зашел за экран и еще долго ломал голову над этим «трюком».
Лизетт засмеялась.
– Кажется, сегодня ты тоже собираешься показать свои работы? А помнишь, какой ужас когда-то вызвали у одной зрительницы кадры с плачущим младенцем?
Даниэль улыбнулся.
– Еще бы. А ты помнишь, как она обрадовалась, когда ребенок опять засмеялся? Да, много было забавного.
– Ты уже определил место для своей новой студии?
– Да. Это недалеко от курортного местечка под названием Хотхэмптон. Тебе понравится, когда ты его увидишь. Я в этом уверен.
Лизетт почувствовала, что Мишель нервничает, но сделала вид, что ничего не замечает.
– В ближайшее время я не собираюсь в Англию, – твердо заявила она.
Лицо Даниэля напряглось, вена на виске начал нервно пульсировать.
– При нашей последней встрече мне показалось, что ты решила ехать со мной и участвовать в моем деле.
Увидев, что она отрицательно покачала головой, он, понизив голос, добавил:
– Надеюсь, ты никому не давала ложных обещаний. Ты уже допустила одну страшную ошибку – тогда, когда мы впервые встретились с тобой. А теперь, ради бога, не ошибись снова.
От его дерзости у Лизетт захватило дух. Она серьезно опасалась, что он сейчас выкинет еще что-нибудь.
– Поговорим позже. Сейчас начнется сеанс. Повернувшись к Мишелю, она объяснила, что Даниэль предложил ей сниматься в его картинах.
– Разумеется, я отказалась, – быстро добавила она, заметив его кислую мину.
В зале появились несколько новых зрителей. Некоторые женщины, рассаживаясь на свои места, нервно поглядывали по сторонам, вертелись на краешке стула, не представляя, что за зрелище их ждет на экране: скорее всего, они ожидали увидеть нечто похожее на картинки из «Волшебного фонаря». Зал наполовину был пуст. Ассистент ожидал команды, чтобы погасить свет. Внешне Мишель сохранял спокойствие, но от Даниэля исходило такое напряжение, что Лизетт казалось, будто она сидит на раскаленных углях.
Наконец вышел мсье Люмьер и, встав перед экраном, сделал короткие пояснения к предстоящему показу. В зале погас свет. Слышался только треск крутящейся ручки камеры, и вдруг экран ожил, мгновенно приковав к себе внимание публики. Картинки действительно двигались.