Варлам некоторое время провел без сознания, потом пришел в себя, и Рада приказала медсестрам его привязывать. Несколько раз в день она ходила в больничное крыло и не без мрачного удовлетворения наблюдала, как Варлам метался на кровати, мычал – язык долго оставался опухшим, к тому же Варлам бесконечно обкусывал щеки. Все эти годы Раде хотелось пристрелить Варлама, как неугомонную брехливую псину, но Н.Ч. одергивал ее. Он вообще одергивал Раду по жизни: не делай то, не поступай так. Н.Ч. диктовал ей слова, мысли, вылепливал идеальную (для себя) распорядительницу Аукциона. Раде это нравилось, она соглашалась, покуда Н.Ч. баловал ее операциями, частыми, дурманяще сладкими пересадками. И все же Варлам раздражал гораздо сильнее. Рада отдавала распоряжения:
– Восстанавливайте медикаментозное лечение. Он точно поел? Не забывайте менять повязки.
Варлам резко превратился в священную животину, и Рада заботилась о нем. Впрочем, в последних распоряжениях Н.Ч. это тоже значилось, и Рада подчинялась ему по инерции. От Варлама невозможно избавиться, его ценность стала исключительна и безусловна, но Рада не могла удержаться от такой мелочи – пусть помучается. В конце концов, меньшее, что он мог для нее сделать, это немного пострадать.
К операциям Варлама допустили быстро. Во-первых, Рада не могла терпеть, во-вторых, как ни странно, Умница-616 помогала ему сконцентрироваться, и он чаще был спокоен. Короткие, нет, скорее непереносимо долгие пять-десять минут. Никто не мог разобраться до конца, вернулся Варлам в сознание или таблетки делали его податливым и безразличным. В общем кабинете теперь не царили тишина и порядок, потому что Варламу не было до них дела. Ассистенты начали общаться в голос, даже смеялись и еще громче хлюпали чаем, смакуя покой. Варлам либо сидел у себя, либо торчал в операционной, Рада следовала за ним по пятам, не буквально. Она наблюдала через камеры, чтобы не смел выпилиться. После Аукциона, когда Варлам снова садился на таблетки, апатия поджирала его, но в этот раз все было совсем по-другому.
Как раз перед похоронами Рада объяснила все Даниилу.
– Ты ж тепе’ь за главного… Он твоя п’облема, – добавила Рада, весело ухмыльнувшись. Она была чертовски хороша для траура.
– Оставил же мне, Коль… – Даниил осекся.
Он не видел Варлама уже давно, с того самого дня на дворцовой площади не смотрел на него по-настоящему, не считая пересмотра Договора и других мелких стычек.
Варлам не скорбел, он выключился. Его связь с миром натянулась и треснула. Даниил помнил разного Варлама, он знал его мельком, но и эти образы были яркими: очки, увеличивающие глаза мальчика в несколько раз, концентрирующие внимание на пытливом, жадном взгляде; ручонки, такие крохотные на книжных корешках, Даниил долгое время обновлял библиотеку для него одного. Варлам проходил по периферии внимания Даниила – и вдруг стал его центральной осью. На похоронах Варлама усадили в первом ряду, скорее для виду. Он покачивался на стуле, хлопал себя по нагрудному карману, которого не было, то покрикивал, почти кукарекал, то хныкал, и каждый раз, когда Варлам издавал слишком громкие звуки, кто-то сзади дергал его за рукав и предупредительно шикал:
– Мешаете!
Варлам сам себе мешал. Тик-тук-тук. Гроб казался ему слишком тесным, туда даже оленя не уложишь, даже самого мелкого – водяного, в них всего-то от десяти до пятнадцати килограмм, а не влезет, слишком длинные ноги. Варлам загундел. Бу-бу-бум. Тик-тук-тук. Когда мама жарила картошку, масло трещало на сковороде так, как если бы кто-то громко, но прерывисто пи́сал и струя рвано билась о воду. Зря он отобрал Влада, выдрал из жизни, Влад даже бил его не всегда, а по настроению или вместо Адриана. Адриан лупил больно, он мог сожрать целиком, как крысы обгладывали тела беспризорников. Влад бил в живот и, когда Варлам складывался пополам, ласково толкал его на землю, и Варлам заваливался на бок, как тюк с дерьмом. Адриан должен был загнуться от тоски, они же друзья, друг за друга – и в огонь, и в воду, и сдохнуть. Вот и должен был сдохнуть, звучало логично.
После похорон Даниил отвел Варлама в больничное крыло, куда его впопыхах переселили. Рада хотела запихнуть Варлама в каморку, Даниил настоял на нормальной палате с мягкими стенами, стерильной, где ничего не провоцировало воображение Варлама. Тот и так без конца что-то воображал, а в его состоянии это даже вредно. Пока они ехали в лифте, Даниил придерживал Варлама под руку. Они не разговаривали. Вряд ли Варлам был привязан к Н.Ч., но был многим ему обязан. Считай, всем. А такая благодарность самая живучая. Все эти годы Варлам был к Н.Ч. ближе всех остальных, тем не менее Даниил не видел в Варламе ни его отпечатка, ни тени, хотя Н.Ч. своей близостью отравлял всех. Варлам, быть может, испытывал боль, не причастную к похоронам. Лифт карабкался наверх медленно. Вдруг Варлам подпрыгнул, качнув кабину, и захохотал во весь голос, навзрыд, так что по щекам – слезы, истерика.
– Белый Кит-то умер!
Даниил смотрел на Варлама во все глаза, дыхание придушило, а Варлам рыдал.
