С оболочками не так. Когда из человеческого тела выкачивают душу, наступает короткий период так называемого бездушевного шока – оболочку потряхивает. Несколько смачных судорог, закатившиеся зрачки и прочие остаточные действия стремительно угасающего организма. Когда оболочка перестает трястись, Умница-616 направляет извлеченную душу в собирающий кристалл и выключается.
В процедурной сразу становится тихо. Первое время я подолгу слушал эту тишину: она не была пугающей или жуткой, она никакой не была, пустая и бесцветная. Так я и стоял, прислушивался, смотрел на то, что было донором на операционном столе, все ждал, когда скажу, хотя бы про себя произнесу: я живой.
Но в голове тоже тихо. Тело без души напоминает коробку со старыми вещами, которая когда-то была очень важна, когда-то очень давно. Она уже вся в пыли, вросла в темный угол, куда ее задвинули и где про нее напрочь забыли. Они все еще там, эти вещи, но смысла в них нет и нужды тоже. Так и с оболочкой. Если ее вскрыть и потрясти – вывалятся кишки, может, еще какие внутренности, но даже такое кровожадное надругательство – глупое и нелепое, ведь кажется, что оболочка никогда живой и не была.
Раньше я всегда приходил в морг во время утилизации оболочек. Смотрел, как кремационная печь автоматически раздвигает и задвигает прожорливую пасть. Хлоп-хлоп. Одна оболочка. Другая. Я надеялся, что рано или поздно ко мне вернется чувство, которое парализовало меня в тот день на мостовой. Глухо.
Впрочем, я забежал вперед.
А помнишь, как по-дурацки мы познакомились? Тогда, на день Города. Если бы не любовь к фисташковому мороженому, может, и не случилось бы всего этого. Может, и душ бы не было, и ты бы не умерла. Может, наконец бы выбрала – я или Даниил.
Жара стояла страшная, охладительные и поливочные машины не справлялись, на набережной не купались, река почти закипела. В лавке сломался робот-мороженщик, и фисташковое осталось последнее. Я в детстве часто болел, мороженое мне стабильно запрещали, поэтому, повзрослев, я за рожок мог и покалечить. Еще и ты – пролезла вперед! Сколько я тебе припоминал, а ты до последнего отпиралась, а я видел, что пролезла. Стояла с тающим рожком, я размахивал перед тобой руками и кричал что-то возмущенное. Ты кричала в ответ даже громче, и я изумился, как у горожанки язык поворачивался так разговаривать.
– А вот хер тебе, а не мороженое! – и половину рожка в рот запихала. Удивительная вредность и удивительно широкий рот.
Тогда и ввязался Даниил, Данте, он так теперь себя называет. Ты бы услышала, обсмеялась. Отщепенцам, тем, кто добровольно покинул Город ради квартальной жизни, не положены городские имена, но он и сам хотел себя старого стереть, вычеркнуть. Помнишь, каким он был? Высоченный, гладко выбритый курсант Ударной школы. Это в Кварталах он носит бороду и дурацкие шляпы, представляешь, бородатый! А тогда все строго по Уставу, готовился к службе на благо Города. У меня вообще случился день потрясений, два сумасшедших на один квадратный метр.
– Уступили бы даме, некрасиво же.
– С чего бы? Любое гендерное неравенство упразднили черт знает когда. А она вперед влезла, пусть вернет мороженое!
Даниил зарядил мне в нос, ты надела мороженое ему на голову, и с тех пор мы не расставались. Это была странная дружба. Сейчас у меня есть Аукционный Дом, мои души, я не нуждаюсь в людях. Наука, у истоков которой я оказался, перечеркнула все приземленное. Все эти привязанности – шелуха. Но когда я вспоминаю свою прошлую жизнь – жизнь до душевного просвещения, – я рад, что у меня были именно вы. С семьей после школы я почти не общался, родительские посредственные жизненные порядки только отвлекали от исследований, хоть ты и тысячу раз пыталась нас примирить. Неважно, их давно нет. Но вы оставались, и вы были теми, кто хоть изредка напоминал мне о том, что за пределами лаборатории есть что-то еще.
Хочу, чтобы ты знала. Мы с Даниилом не терпели друг друга, мы правда были друзьями. Меня забавляли его военная выправка и прямота, его раздражали мои научные теории – всё как у всех. Будь мы хоть немного похожи, дружбы бы не случилось, даже такой странной, что была у нас. Мы уживались по принципу магнитных полюсов, со временем я даже стал ощущать острую потребность вывести Даниила из себя. Сейчас, не поверишь, он славится своей несгибаемой выдержкой, это в квартальных-то реалиях, но я помню, как от ярости у него краснели уши и щеки, он щурился, пыжился, потом не выдерживал и бил кулаком по столу:
– Надоел! Уймись!
Высокие отношения.
