— Фокусы, — вдруг жестко и сухо сказал Роселли. — Так вы курить никогда не бросите. Это опасное занятие — сидеть между двух стульев, мистер Розэн.
— Что? — спросил Розэн, снова почувствовав холод в груди.
— То самое. Мне поручено сказать, что мистер Степанов работает на Кремль; так называемый красный князь ведет здесь — по его заданию — пропаганду: «мир и дружба» — словом, понимаете... Если вы действительно решили платить им деньги, вашему предприятию в Панаме может быть нанесен ощутимый урон, мистер Розэн.
— Да, но я имею право тратить мои деньги так, как хочу! Я это делаю в интересах моего бизнеса, в конце концов! Мне никто не поможет, если я не помогу себе сам! И потом, что тут предосудительного — купить пару картин и вернуть их России?!
— Ничего. Ровным счетом. Речь идет лишь о том аукционе, на который пойдут ваши пожертвования. Те люди, которые намерены приобрести полотна Врубеля, не позволят, чтобы они ушли на восток. Эти люди имеют большой вес в банковском мире. Они вас сомнут.
— Да, но откуда вы узнали, что я намерен...
Роселли вытащил из кармана конверт, достал оттуда две странички, протянул Розэну:
— Почитайте. Это запись телефонных разговоров Степанова с князем...
— Вы из разведки?
— Спаси бог! Вы никогда не прибегали к услугам частных детективных агентств?
— Да, но зачем мне это?!
— Прочитайте, прочитайте, мистер Розэн. А прочитав, подумайте.
— У вас есть очки? — спросил Розэн.
— А у вас нет?
Розэн открыл свой плоский портфель, неожиданно для себя протянул Роселли ложку из Хохломы, которую на самолетах Аэрофлота дарят пассажирам первого класса; достал чехол с очками, прочитал странички, не прикасаясь к ним пальцами, и сказал:
— Да, но это же явная слежка. У вас есть основания следить за этими людьми? Они делают что-то противозаконное?
— Повторяю, меня уполномочили передать вам, что в ваших же интересах взять сейчас же билет на самолет, который идет в Нью-Йорк или Панаму. И улететь. Люди, которые мне поручили эту миссию, относятся к вам с симпатией. Вы — доверчивый человек. Москва втягивает в свои сети с помощью чего угодно — культуры, спорта, медицины, — а потом бизнесмен оказывается в центре паутины, выпутаться из которой по-доброму — невозможно.
— Да, но я заангажирован, мистер Роселли! Я говорил в Москве, что хочу помочь им!
— Понятно, понятно... И под это вам пошли навстречу? Сулили льготы? Обещали наибольшее благоприятствование? Скажите им, что у вас случился сердечный приступ. Если хотите, мы подготовим вам соответствующие справки. Пришлете потом письмо, что вы по-прежнему горите желанием проявить себя на ниве меценатства, скажите только, где будет новый аукцион русской живописи. Вот вам совершенно прекрасный выход из положения...
— Да, но тем не менее ваш ультиматум ставит меня в сложное положение. Может быть, господа, которые поручили вам эту миссию, каким-то образом компенсируют те сложности, что могут возникнуть у меня в Москве?
— Не думаю... Вас никто не вынуждал в Москве к меценатству, я полагаю? Это ведь была ваша инициатива? Или вам кто-то намекнул на целесообразность такого рода комбинации?
Розэн снова всплеснул руками:
— Какая комбинация?! Я был совершенно искренен! В конце концов, я обязан им спасением...
— Перестаньте, мистер Розэн. Своим спасением вы обязаны самому себе. И никому другому. — Он обернулся к официанту, щелкнул пальцами (отчего-то именно этот сухой, властный щелчок произвел самое ужасающее впечатление на Розэна, в животе снова похолодело), не глядя на счет, бросил деньги, не считая, положил в карман сдачу (взял и мелочь, в аэропортах сервис включен в счет, интересы официанта гарантированы соглашением профсоюзов с авиакомпаниями) и резко поднялся.
Розэн снова сложил руки на груди:
— Погодите же! Мы ни о чем не договорились...
— Честь имею, мистер Розэн. Я свое поручение выполнил, — ответил Роселли и, повернувшись, ступая мягко, как рысь, пошел из кафе.
— Погодите! — взмолился Розэн. — Вы же говорили о заключении врачей!
Роселли, не оборачиваясь, остановился; секунду стоял, словно бы в раздумье, потом вернулся, склонился над Розэном, который так со стула и не поднялся, сказал — рубяще, властно:
— Я найду вас сегодня в десять вечера в «Савое». По-моему, вы обычно останавливаетесь там?
— Да, но откуда вы знаете?!
— Мистер Розэн, вы не мальчик, и я вышел из детского возраста. Вы комбинируете, вы еще не приняли решения... Напрасно... Взвесьте все, что я вам сказал... Вы ищете выход; вы — умный, но и я не дурак... Смотрите не заиграйтесь. Итак, «Савой», лобби, десять вечера. Честь имею...
...Первым делом Розэн позвонил в Нью-Йорк Жаклин; продиктовал свой телефон; сказал, что неважно себя чувствует, спросил, как дети, не звонил ли кто из фирмы, все ли спокойно, пожаловался на колотье в боку; на вопрос, как дела, — Жаклин была главным советчиком, умница, — ответил, что все нормально.
