— Можем... — сухо заметил сэр Мозес. — Поэтому я вам все и рассказываю... Словом, именно сэру Годфри премьер-министр поручил сделать так, чтобы британская разведка способствовала переизбранию Рузвельта и созданию американской секретной службы. И он вылетел в Вашингтон в сопровождении Иена Флеминга, а я остался на связи в Лондоне. Вы представляете, сколь трудной была миссия сэра Годфри? В Лон— доне люди из министерства иностранных дел мечтали, чтобы эта миссия провалилась. В Вашингтоне он сталкивался с теми, кто не желал войны с Гитлером и требовал продолжения нейтралитета. Разведывательное управление Штатов, которое возглавлял бригадный генерал Шерман Майлс, представлявший интересы армии, капитан первого ранга Керк, руководивший морской разведкой, и шеф ФБР Эдгар Гувер жили по принципу щуки, рака и лебедя. Единственной надеждой сэра Годфри был Билл Донован. Он встретился с ним в Лондоне еще за год до своего полета в Вашингтон... Полета, который должен был привести к его падению... Нет, я не виню Черчилля; политика — это противостояние гигантов, выигрывает сильнейший, спортивный термин вполне приложим к схватке государственных лидеров, ничего не попишешь... Мне кажется, он провел грандиозную операцию с Донованом, наш сэр Годфри... Сыграл роль доверительного информатора американца, который рвался к власти в американской разведке... Чего не сделаешь для пользы дела... Просочись хоть капля информации о том, что мы работали с Донованом, а не он с нами, игре сэра Годфри пришел бы конец, Америка по-прежнему стояла бы на распутье, а это грозило крахом Британии... Именно Донован, выслушав в Вашингтоне сэра Годфри, который рассказал ему, что Гувер и иже с ним всячески противятся самой идее совместной работы против нацистов, выдвинул идею необходимости встречи Годфри с Рузвельтом. Иначе дело обречено на провал. Иен Флеминг, работавший до войны в агентстве «Рейтер» — вполне надежная крыша, — связался с одним из редакторов «Нью-Йорк таймс» Сульцбергером, тот позвонил жене президента Элеоноре, она устроила ужин, на который был приглашен сэр Годфри; после пресной еды и тягучего фильма моего шефа позвали в кабинет Рузвельта; беседа продолжалась полтора часа, это была трудная беседа, которая, однако, закончилась тем, что в Соединенных Штатах создали отдел стратегических служб, ОСС, во главе с Биллом Донованом, наша задача была выполнена, сэр Годфри победил и за это, понятно, перемещен из Лондона в Индию, командовать тамошними подразделениями нашего флота, что ж, борьба есть борьба, но дело было сделано, Америка выбрала путь войны против Гитлера... Но в конце сорок четвертого года люди Донована закусили удила, забыв, кому они обязаны своим рождением. Мы островитяне, князь. Мы не прощаем обид. Чем ближе нам человек по духу, тем болезненнее мы воспринимаем обиду... Они стали, видимо, без умысла унижать нас, они положили ноги на стол, и если это принято у них, то нас шокирует... Они позволили себе забыть то, что мы для них сделали... Мы не прощаем обид, — медленно повторил сэр Мозес, — именно поэтому Черчилль; и выступил с речью в Фултоне, задумав игру: пусть Америка станет первой в провозглашении доктрины силы против России; все равно последнее слово останется за нами, рано или поздно мы еще это свое слово скажем. Я, во всяком случае, сказал его сегодня утром в «Сотби» и повторяю сейчас, уступив вам Врубеля... Культура — путь к политическому диалогу с Москвой, не правда ли?
Ростопчин покачал головой, усмехнулся, поднял глаза на сэра Мозеса, долго разглядывал его красивое, не тронутое возрастом лицо, а потом сказал:
— Это для вас диалог... Для меня это жизнь. То есть память... Благодарственная память... Политика не по моей части, очень сожалею.
— Я понимаю. Но и вы постарайтесь понять меня, князь. Я — в силу своей прежней деятельности — не могу открыто помогать вам и мистеру Степанову, это против устава моего клуба, хоть и бывшего. Тем не менее, если вам или мистеру Степанову потребуется помощь, вот моя карточка, я к вашим услугам. Но лишь с одним условием: мое имя не должно стать достоянием прессы.
Лысым, окликнувшим Степанова в холле «Савойя», оказался Валера Распопов с иранского отделения, учился на курс старше; «А я Игорь Савватеев с арабского, помнишь?» — «Нет, прости»; с Валерой и Суриком Широяном они выступали в одной концертной бригаде, ездили с шефскими концертами по колхозам Подмосковья; самым популярным был их номер, когда они пели — на мелодию известной в те годы песни — свою, студенческую; «Шагай вперед, наш караван, Степанов, я и Широян».
Оба теперь работали в Лондоне, один в морском представительстве, другой в банке; институт востоковедения давал прекрасную филологическую подготовку, английский и французский шли на равных вместе с основным языком; впрочем, Генриетта Миновна, преподаватель английского в степановской группе, бранила его за «варварское американизированное» произношение; «Вас не поймут в Лондоне»; ничего, понимают.
