Силы тьмы вырвались на свободу усилиями тайного разветвленного сообщества людей, преследующих цели мирового владычества. Освобожденная тьма немного подкорректировала их усилия, стерев их самих с лица земли. Выйдя на свободу, тьма принялась регулярно перекраивать мир по своим лекалам, превращая его в абсолютную и непознаваемую людьми виртуальность, которую те считают истинной реальностью. Оставаясь «за кадром», этим миром управляет существо, переставшее быть человеком в результате проведенного некогда ритуала. Оно способно видеть то, чего не видит ни один смертный. Всегда голодное, оно питается энергией жизни подвластного ему мира. Вот почему из реальности постепенно исчезают многие вещи... Но кое-кто из людей все же начинает догадываться о сути происходящего и принимается действовать...
Посвящаю этот роман будущему моей страны.
Из Бездны в Мир пробиты черные дыры, каждая из которых называется личным сознанием.
Время – единственная река, которая никуда не течет. Будь иначе, ходока во времени ждали бы сплошные хронологические катаклизмы. Например, троянский конь мог бы быть заселен парнями спецназа и подарен татарам царем Иваном Грозным, осаждающим Казань.
Но в стоячих водах времени все нерушимо держится на своем месте и пребывает в неизменности…
Возле купальни убогих, что у Овечьих ворот, необычайная суета и толпление. Такого не бывает даже внутри самой купальни, когда спускается к воде Ангел и растревоживает ее. Тогда из крытых галерей вкруг купальни выползают на свет больные и немощные. Хромая, ковыляя, торопясь, они устремляются к воде. Купель бурлит волнами и исходит теплым паром. Первые шагнувшие в воду, принявшую Ангела Господня, получают исцеление.
Суета проникает под крышу и тут же затихает. Хромые, увечные, расслабленные, трясущиеся, скорченные, изъязвленные жадно смотрят на человека, идущего впереди толпы. В пестром многолюдье смешались оборванные простолюдины и образованная знать в богатых одеждах и расшитых золотом поясах. Сопровождаемый этим собранием человек высок ростом и шагает твердо. На нем бедняцкая рубаха и накидка через плечо. Он останавливается перед лежащим в тряпье стариком и что-то спрашивает. Старик из последних сил тянет шею и трясет бородой, кивая. Из высохшей глотки слова выкатываются с трудом. Высокий снова говорит. И старик – лежавший на вонючем тряпье возле Овчей купели невесть сколько лет – встает, сгребает жалкую постель свою и идет к выходу. Толпа расступается, пропуская его.
И тогда стихшая было суета растекается с новой силой по всему переходу. Страждущие, уразумев дело, сползаются к высокому и окружают его. Он смотрит на них, и взгляд его замирает на лице тощего, покрытого язвами. «Возвращайся к себе домой», – говорит высокий. Тощий оглядывает себя – плоть его очистилась, язвы затянулись.
Но только двое знали, к кому истинно обращены были эти слова: высокий и другой, чужой, смотревший на него глазами тощего. Сказанные негромко, они с силой швырнули этого другого прочь, через два десятка сотен лет, в год 2097-й от Рождества Того, Кто произнес их…
Гроза была несильной и не должна было продлиться долго. Но у «тарелки» Кварка настроение портилось и от менее неприятных событий. Она начинала ипохондрить, жаловаться на ревматизм узлов, требовать профилактического осмотра в стационаре. И вообще отказывалась признавать в Кварке высшее разумное существо, наделенное правом приказывать. Обыкновенно это случалось от жары, от дождя, туманов, повышенного радиационного фона, воздушных транспортных пробок, количества пассажиров больше трех, собак и младенцев на борту, а также после появления в сети новой игры для псевдоличностей. Смягчить непреклонность Самсона в таких ситуациях могла лишь женщина (не уродина), поскольку это искусственное создание мнило себя мужчиной и усвоило себе повадки бывалого бабника. Кварк завидовал тем, у кого «тарелка» выбрала женскую ипостась и млела от ласки. С такими жить было проще.
В эту ночь женщины у него под рукой не нашлось – слишком далеко залетел, пытаясь сбежать от собственного страха. Наоборот, присутствовало отягчающее обстоятельство – младенец на заднем сиденье, завернутый в первую попавшуюся тряпку и ладно бы орущий – так нет же, молчит, ублюдок, только кряхтит по-щенячьи и смотрит в спину Кварку белыми, слепыми глазами. Тот не оглядывался на младенца, но хребтиной чувствовал его мутную, белесую, жуткую незрячесть.
Из этого белого сочились в задубевшее нутро Кварка страх и омерзение, гнавшие его вперед, в темноту, под удары молний, на край света.
– Не полечу! Хороший хозяин в такую погоду собаку на улицу не выгонит, – лил свои сопли Самсон, летя на малой высоте. – Меня закоротит. Вода зальет мои схемы. Мембраны отсыреют. Движок чихать начнет… Ну вот. Я же говорил!
Движок и в самом деле чихнул раз, другой. В тихом гудении, угадываемом за раскатами грома лишь по едва заметной вибрации, наметились сбои.