В действительности конъюнктивистская концепция наталкивается на недостаточно проработанную феноменологию иллюзии в ее противоположности восприятию. Если феноменологически адекватным образом описать восприятие и иллюзию, можно увидеть, что способ данности их предметов различается toto caelo: предмет видимости есть только видимость предмета, он есть просто fictum и не может быть дан тем же способом, каким дана реальная вещь мира. Мы не должны постулировать здесь никакого элемента, общего как иллюзии, так и восприятию, который, в случае восприятия, каким-то образом проскальзывал бы между нашей открытостью вещам и самими вещами. Возьмем, к примеру, типичный случай галлюцинаций, углубленное описание которых было дано Эрвином Штраусом и Мерло-Понти. Жертва галлюцинации редко «верит» в существование предмета галлюцинации точно так же, как верит в существование воспринимаемого предмета. В красноречивом опыте Зукера (Zucker) больной шизофренией думает, что видит регулярно появляющегося за окном человека; он подробно описывает его рост, походку и одежду. Санитара просят встать на то же место одетым в похожий костюм и воспроизвести столь точно, сколь это возможно, манеры и жесты этого человека. Больной тотчас замечает разницу: «Действительно, там кто-то есть, но только это другой»[117]. Дело в том, что предмет галлюцинации имел вид воспринимаемого предмета, но в действительности он показывает себя иначе, нежели предмет восприятия, и как будто на другой сцене, нежели сцена реального мира. «Иллюзия видения, — говорит Мерло-Понти, — есть не столько представление иллюзорного объекта, сколько развертывание и как бы беснование визуальной способности, оказавшейся без своего сенсорного гаранта»[118]. Сумасбродный огонь иллюзии мимолетен, неустойчив, неопределен; в нем ничто не напоминает упорядоченную последовательность явлений, в ходе которых вещь обогащается постоянно новыми определениями. Галлюцинация состоит в эфемерных «феноменах» — мерцании, уколах, звуках, толчках, бликах, тенях, — которые испаряются почти мгновенно и недоступны никакому действительному схватыванию. Это пустые знаки псевдоприсутствия, а не презентация предметов, пусть даже фиктивных. Когда мы имеем дело с такими узнаваемыми «вещами», как люди, животные и т. д., этим галлюцинаторным «вещам» всегда присуща некая общность выражения и стиля. Разумеется, феноменология иллюзии должна была бы отдавать отчет в несводимой множественности таких иллюзорных феноменов, охватывающих широкий диапазон от галлюцинаций в строгом смысле слова до ложных суждений об истинных восприятиях; однако я не стал бы вовлекаться здесь в дальнейшее обсуждение этой темы.
Возможно, на это захотят возразить, что, поскольку иллюзия выдает себя за восприятие, необходимо, чтобы существовал общий им обоим элемент. Разве видимость по своей сути не подменяет собой явление и не обманывает нас относительно своей истинной природы? Разве для того, чтобы иллюзия могла сойти за восприятие, она не должна быть неотличимой от него в момент своего переживания, то есть до тех пор, пока она не выдаст себя как иллюзию? Однако это возражение основывается на софизме. Из того, что мы порой вводимся в заблуждение обманчивой видимостью, точно так же нельзя сделать вывода о том, что видимость идентична подлинному явлению, как было бы абсурдным заключить из допускаемых иногда ошибок в сложении, что истинный и ложный результаты равнозначны. Настолько ли мы непогрешимые существа, что можем ошибаться, только если положительно нет никакой возможности избежать ошибки? Разумеется, иллюзия обманывает нас, играет нами и кажется тем, чем она не является; но это еще не делает ее гомогенной восприятию. Иллюзия столь же мало является ложным восприятием, сколь и восприятие — истинной иллюзией. Галлюцинацию предмета нельзя ставить на один уровень с восприятием: это псевдоданность предмета, а не данность псевдопредмета, мыслимая по тому же образцу, что и данность реального предмета в мире. Это видимость данности, а не данность видимости.
