Без торопливости собирался граф на прогулку, которую должен был совершить в одном экипаже с королем и всемогущей в то время фавориткой, медленно надевал белые лайковые перчатки, шляпу и запахивал тяжелые складки бархатного плаща, который надел ему на плечи камердинер.
Спешить, как другие, чтобы видеть, как король будет спускаться с мраморных ступеней лестницы, в сопровождении блестящей свиты, на крыльцо и как придворные, перед тем как разместиться по экипажам будут увиваться за маркизой Помпадур, ему было неинтересно, — он столько раз видел это!
Весь день над Петербургом собиралась гроза. Грохотал в отдалении гром, сверкала молния, и мрачные, свинцовы тучи висели так низко, что нечем было дышать.
Весь день императрица провела в покоях с завешанными окнами и очень скучала. Те, которыми она была окружена, были ей не по сердцу, а тем, которых ей хотелось бы видеть возле себя, разные помехи не дозволяли явиться к ней, чтобы рассеять терзавшую ее тоску; кто пользовался летним отпуском, кто был на войне, кого злой недуг приковывал к постели, кто был занят государственными делами, а кто околачивался в ином месте, перед другими расточал лесть и уверения в преданности и любви, как бывало раньше перед нею. Накануне прискакали два курьера: один — с театра войны, другой — из Франции, и оба с хорошими вестями; но царице не полегчало на сердце от этих вестей.
Под старость у каждого человека выдаются такие дни, когда все вынесенные в жизни скорби, оскорбления и ужасы, как в фокусе, сливаются в одну точку, чтобы острее и мучительнее терзать воспоминаниями душу. Такой именно день выпал в первых числах июля для императрицы Елизаветы Петровны. При наступлении ночи мрачные представления стали одолевать ее еще сильнее, и под предлогом, что ей нужен отдых, она разделась раньше обыкновенного, легла в постель и отпустила всех своих фрейлин и прислужниц.
Ушла и Марфа Андреевна, пошептавшись с камердинером Василием Ивановичем, который, как всегда, улегся на подстилке за зеркальным шкафом, не снимая платья, чтобы быть готовым каждую минуту вскочить на зов государыни. К нему государыня также привыкла, как к Чарушиной, и не стеснялась думать при нем вслух, а он так хорошо знал ее, что не удивлялся, когда, постонавши и повздыхавши на своей золоченой кровати под белым атласным, расшитым серебром, балдахином, государыня сходила с нее и в туфлях на босу ногу, с распущенной косой, накинув на плечи длинный пудер-мантль, начинала прохаживаться по обширному покою, утонувшему в тенях, которых мягкий свет лампады, горевшей перед образами, разогнать не мог. При этом она разговаривала сама с собой то шепотом, то громко, как человек, который чувствует себя в полнейшем одиночестве. Василий Иванович не принимался в расчет: он, как верный пес всегда будет сочувствовать ее страданиям и, как пес, выражать свое сочувствие только взглядом да ласками. Случалось иногда, в такие минуты, как теперь, что старик вылезет из своего угла, чтобы осторожно приблизиться к кровати, на которой государыня металась в беспомощной тоске, чтобы ласково погладить ее, как больного ребенка. И эта ласка успокаивала ее; рыдания ее смолкали, она засыпала под шопот его незатейливых утешений мирным сном.
Вот какие отношения были у царицы с ее старым камердинером; понятно после этого, что Марфа Андреевна только с ним и позволяла себе говорить вполне откровенно про их общую любимицу, царицу.
Уходя сегодня, она предупредила Василия Ивановича, что раздеваться всю ночь не будет и чтобы он за нею прибежал, если государыня чересчур растоскуется. И он ждал этой минуты, притулившись в своем уголке и прислушиваясь к отрывистым фразам, срывавшимся с уст взволнованной самодержицы.
— Вот мы и Берлин взяли. Каждый день надо ждать, что Фридрих станет молить о пощаде. Как затравленный зверь, мечется, отыскивая союзников… и все понапрасну, никого не найдет. Вот и Франция начинает поддаваться на союз с ними, и партия наших приверженцев против Англии растет не по дням, а по часам, — говорила государыня, прохаживаясь по комнате, тяжело дыша и по временам прерывая свою речь вздохами и продолжительным молчанием. — Все заветные мечты батюшки начинают сбываться. А что от того толка, когда стоит мне только закрыть глаза, чтобы все, для чего пролито столько русской крови, столько вынесено страха и мучительной борьбы, рушилось, как карточный домик от дуновения ветерка? Кому оставлю Россию? Кому? Кому? — повторяла она с возрастающим отчаянием ломая руки.
По ее лицу катились крупные слезы, но она их не замечала и облегчения себе от них не находила. Это были горькие слезы беспомощной старости, сознающей близость смерти и бессилия создать что либо новое, что либо исправить из содеянного по слабости воли, по малодушию. Разве такого преемника должна была она себе подготовить? Ясно прозревала она теперь сердцем то, что раньше не могла охватить умом. Как бы в наказание за невыполненный долг перед отечеством, посылал Господь пред кончиной такое ясновидение.
