— А давайте его в монастырь определим. Ему там покойно будет. Душе отдохновение, и монахи опять же приглядят, — предложил Степан. — При божественной красоте всякая заблудшая душа враз опамятствуется. Глядишь, и отряхнется человек от своих страстев.
— Это он дело говорит, — вставил Терентий. — Вот только как в монастырь этакий брандер подсунуть — ума не приложу. Кто ж поджигателя в божью обитель пустит?
Братия тем временем уже оставила попытки спасти смоляной сарай и стояла поодаль, наблюдая за тем, как огонь с возрастающей силой пожирал строение.
— Да, убытки нам возместить нечем… — Сергей нахмурился. — Могли бы шхуну инокам предложить, так ведь этот доморощенный Нерон и ее спалил… Вот, разве что, отдать жемчуг?
— Нерон христианских мучеников дикими зверями терзал, когтями железными когтил, пламенем огненным палил! — вдруг заблажил Аскольд-Антон.
— Ну вот, опять началось, — развел руками Нарышкин. — По новой, что ли, его вязать?
На вопль поджигателя обратили внимание монахи. От братии отделился высокий седовласый старец и направился к путешественникам.
— Христос с вами, люди добрые. По здорову ли живете? О чем сей человек кричит и как в огне оказался? — монах хотя и вопрошал учтиво, однако сивые брови его были сурово нахмурены…
Несмотря на то, что вопрос предназначался не ему, «экс-император» отреагировал немедленно:
— А-а-а, чернец! С виду монах, а душа в штанах! — выкрикнул он, указуя пальцем на старца.
Стоявший рядом Степан чуть было не задохнулся от возмущения неожиданной дерзостью сумасшедшего, но монах ничуть не смутился, а наоборот — осмотрел на непрошеных гостей, казалось, более заинтересованно.
— зачастил скороговоркой Репкин-Рубинов.
Монах продолжал с любопытством рассматривать помешанного.
— и Репкин сделал в сторону чернеца весьма недвусмысленный жест.
Монах наконец смутился и сотворил крестное знамение.
— Ох, как костерит… иретик! — в голосе его послышалось уважение. — А и то ведь, верно… подзаелись. Не так живем… не по Писанию! Эх, грехи наши тяжкие!
— От теплых морей до холодного края, империя умирает! — продолжал раздираться антрепренер. — Забыли о Божьей каре? Твари… твари! — Аскольд порвал на груди мокрую рубаху и залился слезами.
План в голове Нарышкина сложился мгновенно.
— Вот, отец мой, блаженный человек, — смиренно проговорил он не своим голосом, кланяясь монаху и опуская очи долу. — Мы в Астрахань плыли, он и прибился к нам по дороге. По святым местам путешествует, про божественное говорит и все пророчествует. Только вот… в стихах уж больно искушен, по сему случаю у него в голове поворот учинился — зрит неизбежное будущее и имеет всевозможные видения! А теперь вот испытать себя огнем захотел. Может, вы его с братией… того… молитвами отчитаете?
Два дюжих инока подхватили расслабленно повисшего у них на руках «пророка» и бережно понесли его в обитель. Седовласый монах, судя по всему, заинтересовался способностями новоявленного блаженного, который, прикрыв глаза и заплетая ноги, продолжал витийствовать:
— Сказано вам в писании: «Будьте как птицы небесные…». А вы налетели, как воронье: «Это мое и это мое!»
…Аскольд вещал всю дорогу до монастыря, довольно складно сочиняя обличительные вирши антиклерикальной направленности, чем приводил старца в тихий восторг.
— Воистину, блаженный человек! — говорил он, с умилением глядя на Рубинова, и на глазах монаха проступала непрошенная слеза.
На виновника переполоха вышел посмотреть сам отец игумен. Перед настоятелем Репкин вновь обрел силы, стряхнул с себя иноков и понес густую ахинею, перемежая ее богословскими словечками и цитатами из Библии. Братия глядела на «пророка» с немым изумлением. Нарышкин только диву давался. Сумасшествие Аскольда действовало на монахов безотказно.
— Какого же он ремесла будет? — поинтересовался настоятель, рассматривая кружащегося, как турман, по монастырскому двору Рубинова.
— Не стал ни сеять, ни пахать, а вышел к церкви на село.
Влез на паперть, скинул шапку — вот тебе и рукомесло! — нашелся с ответом Аскольд.
— Вот дает! — послышалось в толпе монахов.
— А во славном, было, граде Константина… — продолжал завиваться блаженный. — А и жил себе славен Клавдей царь. Не было у Клавдея отроду ни жилья, ни казны, ни огороду…
— Это становится утомительным! — тихо сказал Нарышкин Терентию.
