— Хватит врать! — резко сказала старшая тётушка и сунула в руки Платона газету.
Настала его очередь бледнеть. Платон опустился на диванчик и пробормотал, вчитываясь в текст:
— Жива, хвала Господу.
Его слова окончательно убедили маменьку в правдивости написанного. Она всхлипнула и прошептала:
— Как же теперь нам в салонах показаться? Люди пальцами вслед указывать будут, сплетен не оберёмся.
— Сонюшка, ничего, как-нибудь, — принялась успокаивать её средняя сестра. С месяцок дома посидим, скажемся больными. Платоша в клуб свой джентльменский пока ходить не будет, а там всё и забудется.
— Придётся пожить затворниками, — с трагическим видом произнесла маменька. Платон несколько раз кивнул.
Старшая тётушка окинула их взглядом.
— Вы что, совсем ничего не понимаете? — спросила она. Встретив недоумённые взгляды, продолжила: — Денно и нощно молиться нам надо, чтобы Авдотья Михайловна, когда вернётся, Платона не бросила. И нас иже с ним.
— Так ведь Синод против развенчаний, — робко возразила средняя сестра.
— Вспомни, какими миллионами отец Дунин ворочает! Вот то-то! — отрезала старшая тётушка и повернулась к Платону: — А ты, племянничек дорогой, готовь слова нужные. Когда жена вернётся, в ноги кидайся, коли снова в нищете жить не хочешь. А нам лишь молиться остаётся.
Климентий Ильич, беззастенчиво подслушивающий под дверью, поспешил к выходу, бормоча:
— Одной молитвой тут не обойтись. Пойду-ка в соборе свечку поставлю, да молебен во здравие нашей хозяюшки закажу.
Под «хозяюшкой» дворецкий имел в виду Дуню. В отличие от Платона и его маменьки с сёстрами, слуги ожидали возвращения новой хозяйки не с опаской, а с нетерпением. Слугам тоже хотелось жить в сытости и тепле, не страдая от задержки жалования. Да и отношением человеческим Дуня их с первого дня подкупила. Редко кто мог такой хозяйкой похвастаться.
После тяжёлого разговора с маменькой и тётушками, в котором Платон, как на духу, рассказал обо всём, что произошло на самом деле, он поднялся к себе в комнату. Там налил бокал вина и выпил одним махом. За первым бокалом последовал второй, но опьянение, а вместе с ним облегчение не наступало. Платон только недавно сумел убедить себя, что не мог поступить по-другому, но проклятая статейка вновь разбередила душу и разбудила совесть. Он прилёг на кровать, но тут же подскочил от неожиданно пришедшей в голову мысли: а вдруг Дуня вспомнит о чеке, выданном ему на ремонт особняка.
Платон кинулся к шкафу и достал припрятанный в вещах кошелёк. Пересчитав банкноты, он перевёл дух, думая о том, какое счастье, что ничего не сказал об этих деньгах маменьке, тогда точно не досчитался бы половины. А так лишь малость не хватает. «Уж такую-то мелочь Дуня простит. Душенька добрая», — решил Платон.
В порядок имение и деревню привели меньше, чем за неделю. И не удивительно, во столько-то рук. Ещё через пару недель Михайла Петрович собрался с Глашей съездить в Ярославль, там проверить, как идут дела, да собрать обоз с зерном для Дуниных крестьян. После чего он думал вернуться и отправиться вместе с дочерью в столицу, по его словам, «с зятьком разобраться».
— Только не убивай Платона, папенька, не его вина, что мужского воспитания не получил, что маменька с тётушками над ним по сю пору, как над цыплёнком неразумным кудахчут, — попросила Дуня, когда отец рассказал о своих планах.
— Обещать не буду, — сказал Михайла Петрович и, смягчившись при виде встревоженного лица дочери, добавил: — Коли с первого удара до смерти не зашибу, пусть живёт.
— Глаша! Ну хоть ты скажи ему, — обратилась Дуня к подруге.
Глаша улыбнулась и ответила:
— Ты всегда меня жалостливой называла, подруженька, а сама-то куда мягче оказалась. Поговорка, что муж да жена — одна сатана, не про вас с Платоном. А вот для нас с Михайлой хорошо подходит. Сама бы твоего благоверного прибила, поверь, ни одна жилочка бы не дрогнула. Жаль не могу, клятву дала. Ой!
Сообразив, что проговорилась, Глаша прикрыла рот рукой, но слово уже вылетело и на неё устремились два любопытных взгляда.
— Это кому это жёнушка моя любимая клятвы даёт? — спросил Михайла Петрович, шутливо нахмурив брови. Глаза же его поблескивали в предчувствии занимательного рассказа.
Делать нечего, пришлось Глаше сознаваться в сговоре с Демьяном, Платона не трогать.
— Не захотели грех на душу брать, — задумчиво протянул Михайла Петрович, покачивая головой.
— Да взяли бы, грех и отмолить можно, побоялись, что не простит нам Дунюшка подобного самоуправства, — ответила Глаша.
Дуня, от возмущения потерявшая дар речи, только рукой махнула, а когда обрела способность говорить, в гостиную вошёл дворецкий. Он доложил, что прибыли посланцы от самого императора.
