— Хозяюшка, вот, в саду поймал. Собирались яблоки незрелые кушать. На минутку оставить нельзя. Прости, Авдотья Михайловна, что тебя беспокою, но живот прихватило, спасу нет, а детей одних не оставишь. От нянек удерут ведь, — сказал он и согнулся, прижимая руку к животу.
— Иди, конечно, присмотрю, — безучастно ответила Дуня, но в голосе промелькнуло беспокойство. — Может, за доктором послать или за Ворожеей?
Демьян лишь головою помотал и так полусогнутым и выбежал из гостиной. Дуня перевела взгляд на детей, и у неё словно пелена с глаз упала. Она осознала, что всё это время вела себя словно безвольная кукла. Стало стыдно от воспоминаний, как все носились с ней, как с хрустальной вазой.
— Что это там у тебя? — спросила она у сестрёнки, указывая на оттопыренные кармашки передника.
— Мамочка, мы не ели, только собирали, — сказал старший сын, а сестрёнка с неохотой высыпала в Дунин подол маленькие зелёные яблоки.
— Хотите, поиграем? — спросила Дуня. Дети так обрадовались, что она ещё раз ощутила укол совести за то, что полностью свалила заботу о них на родных и нянек.
Спустя некоторое время Михайла Петрович и Глаша через щель в одной двери, а Демьян и Аграфена около другой, наблюдали, как дети по очереди кидают яблоки в фарфоровую вазу. Дуня же при помощи магии, направляет самодельные снаряды в цель, стараясь, чтобы ребятня этого не заметила.
— Ну, слава тебе, Господи, — прошептал Михайла Петрович и, прикрыв дверь, сказал Глаше: — Через недельку можно нам и домой. Как раз Китти с Лизой везти поступать. Ох, как кстати в Московский университет на магическое отделение стали женщин принимать.
— Михайла… — начала Глаша и замолчала в нерешительности.
— Говори уж, что задумала? — спросил Михайла Петрович с интересом глядя на жену.
— Подумала я, если мы с Дунюшкой тоже учиться поступим, она наверняка отвлечётся. Мне не так, чтобы сильно хотелось, но ведь без меня она не пойдёт, — сказала Глаша.
— Как я сам-то об этом не подумал! — воскликнул Михайла Петрович, хлопнув себя по лбу.
Дверь распахнулась и Дуня, их обычная Дуня, с живым, а не потухшим взглядом, спросила:
— О чём не подумал, папенька?
Оказалось, пока Михайла Петрович и Глаша разговаривали, Демьян вернулся и забрал детей на прогулку. А Аграфена поспешила всем рассказать, что хозяйке полегчало.
— Да вот, сразу не подумал, как хорошо бы вместе с воспитанницами и вас с Глашей в университет на учёбу отправить. И за девчонками приглядите, и сами знаний поднаберётесь, — ответил Михайла Петрович и добавил: — Я слышал Волконские свой московский особняк продают, в столицу перебираются, давно на него глаз положил, да надобности не имелось. А вот теперь точно прикуплю. Будем то там жить, то дома. Что скажешь, сударушка?
Дуня подумала-подумала, да и согласилась. Вот так нежданно-негаданно оказались они с Глашей и старшими воспитанницами Михайлы Петровича в числе первых женщин, принятых на учёбу в университет. Экзамены сдали налегке. Всего набралось на первый курс десять женщин и девиц. Вопреки опасениям Дуни и Глаши, что они староваты для учёбы, остальные студентки, кроме Китти и Лизы, оказались их ровесницами или старше. Трое поступили на факультет точных наук, столько же — на факультет естественных наук. На магический факультет претендовала лишь их четвёрка.
Когда в вестибюле главного здания университета вывесили списки, Лиззи, поднеся к глазам пенсне и прочтя их, изрекла:
— Это хорошо, что вы с нами поступать надумали. Вдвоём среди такой кучи мужчин было бы тяжеловато. Китти! Немедленно прекрати глазеть на студентов так откровенно. Ещё подумают, что мы сюда за амурами всякими пришли, а не учиться.
— Ничего я не глазею! — возмущённо ответила вторая воспитанница, отворачиваясь от нахально подмигивающих ей студентов.
Это были те самые юные магички, что попросили взять их с подругами под опеку.
Глаша оказалась права, с началом учёбы Дуне стало не до того, чтобы грустить-печалиться: лекции и практические занятия в университете, воспитание детей, хозяйственные дела в имении и особняке. Лиза и Китти тоже не ошиблись. Если на остальных факультетах студенткам приходилось сталкиваться с предвзятым отношением однокурсников и преподавателей, то их четвёрка подобного избежала. Героини двенадцатого года, победившие Чёрного колдуна, явно заслуживали уважения и признания равными даже у самых рьяных противников обучения женщин в университетах. К тому же одна являлась графиней, главой древнего рода, а вторая — женой одного из самых богатых в империи купцов. Хорошее отношение распространялось и на воспитанниц, взятых старшими подругами под крыло.
