…Задонск утопает в цветении и весне, голубые небеса с шапками белой ваты проплывают прямо над крышами многоэтажек, по шоссе несутся дорогие блестящие авто, по тротуарам шагают красивые и целеустремленные люди…
Я добираюсь до ближайшей лавочки в сквере, опускаюсь на нее и накрываю лицо холодными дрожащими ладонями.
По инерции я все еще летаю над пропастью — в потоках эйфории от первого самостоятельно принятого решения и гордости за себя, но здравый смысл побеждает и постепенно тянет ко дну.
Лере-занозе, Лере-наваждению, Лере-сельской королеве пришел бесславный конец. Кем же ты станешь, новая Лера?
Я сижу на высоком барном стуле в центральной кафешке Задонска, наблюдаю за городским пейзажем за пыльным окном и, под аккомпанемент легкой ненавязчивой музыки, приканчиваю третью порцию миндального мороженого. Стучу по стойке донышком креманки, заказываю еще и молочный коктейль, улыбаюсь парнишке у кассы и присасываюсь к пластмассовой полосатой соломинке. От сладости сводит скулы, от страха неизвестности сбивается дыхание, но я, потратив последние карманные деньги, праздную собственный День независимости.
Райцентр, ранний вечер, любимое с детства кафе и никаких обязательств…
Ровно в десять проснулся предатель Илюха и с тех пор методично заваливает чат тупыми сообщениями на тему: какая я крутая и как он мною гордится, но я не отвечаю ни на одно. Как Ваня и говорил, накануне Рюмин до скотского состояния напился и даже не извинился за то, что не пришел меня провожать.
Спустя полчаса к моим поискам подключилась мама — беспрестанно звонила и присылала голосовые, и я, облизав ложечку, с чувством глубокого умиротворения отключила телефон.
Мне нечего сказать в свое оправдание, но я уверена в правильности принятого решения.
Да, я уступила Инге шанс на поступление, но скольких шансов я ее лишила за долгие годы унижений?..
Инга пойдет дальше — выучится на курсах, уедет, поступит в универ и будет помогать людям.
Я всегда знала, что она умнее, добрее, интереснее и намного красивей меня, но не могла допустить, чтобы это обнаружили и другие ребята. Иначе — не сносить мне короны и, как следствие, головы. И я прикрывалась кулаками Илюхи, самоутверждалась за счет других, умело пускала пыль в глаза, не гнушалась любых средств ради достижения целей, добивалась от окружения полного подчинения. Совсем как папаша.
Сегодня я впервые его ослушалась и боюсь даже помыслить о возможных масштабах его гнева. Но если у него хватит самообладания и цинизма наблюдать, как мы с мамой мучаемся в нищете, значит, его ультиматумы были лишь поводом слиться из нашей жизни, и он никогда нас не любил.
Вылезаю из провонявшей потом и выхлопными газами маршрутки, поправляю пиджак, щурюсь от оранжевого предзакатного солнышка, отраженного зеркалом заднего вида и встряхиваю пышные кудри.
Разговор с мамой обещает быть тяжелым, но ей тоже пора раскрыть свои много лет зажмуренные глаза и взглянуть проблемам в лицо — от моих успехов и поражений мы уж точно не станем богаче или счастливее.
Отца мы этим не вернем — сколько бы ни изворачивались и ни умоляли. Мы ему не нужны — иначе он жил бы с нами, в Сосновом, а не в хоромах в областном центре, куда путь нам с мамой был вечно заказан, и где какая-то мутная Кристинка всего за год стала полноправной хозяйкой.
Я бодрюсь, культивирую в себе пламенную решимость, призываю на помощь все свое красноречие, но возле дома апломб мгновенно иссякает, а ноги натурально подкашиваются — черный внедорожник припаркован прямо на гравии подъездной дорожки, а из раскрытого кухонного окна раздаются два голоса — тихий и жалобный и нахальный и грубый.
Папаша явился, как ни в чем не бывало ест и пьет за нашим столом, учит маму уму-разуму и качает права…
От бессильной злости немеют губы — еще утром во мне теплилась дурацкая надежда, что мама при встрече хотя бы закатит ему скандал, но теперь она перешла в разряд несбывшихся и окончательно погасла. Мама — та еще тряпка, ее не за что уважать.
Вжимаю голову в плечи и, не разуваясь, тихонько крадусь по коридору, но отец, отложив вилку, зычно гаркает:
— Валерка, ну, здравствуй! Ты че так долго? Чем порадуешь? — возле его кресла горкой свалены бумажные пакеты с логотипами известных брендов, но я мысленно зарекаюсь надевать эти вещи. — Как тест? Всех там размазала, дочь⁈
Он щелкает языком, вычищая застрявшее между зубами мясо, ждет ответа, а я застываю как вкопанная и, теребя заклепку на сумке, пытаюсь остаться в сознании. Он пугает меня — как мучительный детский кошмар, как гроза над нашим водохранилищем, как ураган, вырывающий с корнями столетние мачтовые сосны, но я, собрав волю в кулак, четко произношу:
— Я не поступила.
— Чего? — от его рыка хрусталь в шкафу разражается нежным дребезжанием. — Че ты сказала⁈
Мама охает и тяжко опускается на стул.
— Я провалила тест. Прошла Инга Бобкова.
Отец каменеет и, брызжа слюной, сипит:
— Кто поступил? Дочка Наташки? А над Ходоровыми, получается, теперь весь поселок будет ржать, да?