Отсюда понятна та радость, с какой Парфений встретил на улице Гургеса, который, как ему было хорошо известно, имел большое влияние на молодых цезарей. Отсюда же его огорчения и беспокойство, когда из ясных, определенных и твердых ответов своего собеседника он убедился, насколько было бесполезно рассчитывать на отречение их от своей веры. Вот почему Парфений имел полное основание воскликнуть после беседы с Гургесом: «Кого же избрать?» — ибо неопределенность вопроса о преемнике Домициана создавала для заговорщиков большое затруднение.
Как только Парфений вошел в комнату, где были собраны заговорщики, сейчас же открылось совещание. Первое слово было предоставлено Парфению.
— Друзья мои, — сказал Парфений, показывая собранию похищенный Гирзутом список, — этот лист, на котором фигурируют ваши имена, мое имя и имя императрицы, должен всех убедить, что настало время действовать… Впрочем, я об этом уже знал.
— Как так? — спросили заговорщики.
— Стефан, — обратился Парфений к одному из них, — тебя обвиняют в лихоимстве. Я это положительно знаю.
— Эка важность, — возразил тот, к кому обратился Парфений. — Мне кажется, что это обвинение не увеличивает для меня опасности и что едва ли стоит даже о нем говорить.
— Ты ошибаешься, Стефан, — прервал его Парфений, — дело это гораздо важнее, чем ты думаешь. Нужно спешить действовать не из-за списка Домициана, который, без сомнения, им уже давно составлен, а именно ввиду возбужденного против тебя обвинения, над которым ты посмеиваешься, но которое для всех нас грозит большой опасностью.
— Разъясни, пожалуйста, в чем дело, — обратились к нему заговорщики.
— Очень просто, друзья, — ответил он. — Я уверен, что найденный Гирзутом список уже давно существует, хотя я его прежде и не видел. Отчего же Домициан не приступал до сего времени к выполнению намеченного плана? Оттого, что, верный своему обыкновению, он ищет благовидного предлога, чтобы осудить на смерть как императрицу, так и всех тех, кого он считает неудобным казнить без всяких объяснений. И вот такой предлог он хочет найти в обвинении Стефана. Заодно он надеется приподнять завесу над деятельностью Домиции Лонгины и над нашими намерениями, и тогда все самые жестокие меры против нас будут считаться законными и необходимыми. Вот, господа, что я хотел вам сказать, когда вы меня прервали.
— Итак, Парфений, — сказал один из заговорщиков, — обвинение нашего дорогого Стефана в предполагаемом лихоимстве, по-твоему, есть лишь повод для раскрытия наших намерений. Это маловероятно. Едва ли Домициан может рассчитывать извлечь из этого обвинения какие-либо улики против нас. Он…
— Петроний, — перебил Парфений, не давая начальнику императорской стражи окончить того, что тот хотел сказать, — то, что я здесь сообщаю, есть не предположение, а факт. Я даже знаю день, когда Домициан примется за нас. Впрочем, вы можете и не придавать значения моим словам, но раз мы уверены, что нам грозить опасность, нужно ее предупредить.
— Без сомнения, — сказал Петроний. — Надо только согласиться относительно…
— Ах, мы не хотим Нервы! — раздались с разных сторон голоса. — Мы согласны действовать лишь в пользу двоих сыновей Флавия Климента.
Петроний Секунд, начальник императорской стражи, был открытым сторонником Нервы. Так как по началу его речи члены совещания заключили, что он намеревается вновь вести речь о своем кандидате, то они и поспешили его прервать, действуя в интересах внуков Веспасиана и внучатых племянников Тита.
— Но не забывайте, что они христиане, — возразил Петроний Секунд. — Неужели вы хотите, чтобы иудеи стали властителями Рима?
— Они откажутся от своей веры, — ответили ему со всех сторон.
— Ну, я в этом сомневаюсь, — проговорил третий. — Мне еще не приходилось видеть, чтобы христиане отрекались от своего Бога.
— Но ведь тут решается вопрос о власти, об императорской короне! — настаивали сторонники двух молодых цезарей.
— Что значит власть, если они даже жизнью не дорожат, отстаивая свои верования, — сказал Петроний.
Во все время этих споров Парфений хранил глубокое молчание. Когда они несколько утихли, он обратился в сторону тех, которые горячо защищали кандидатуру молодых цезарей, и спросил их:
— А почему вы, собственно, не хотите Нервы?
Этот вопрос вызвал взрыв новых волнений в собрании. Парфения окружили почти с угрожающими жестами.
— Что же это ты, Парфений, от нас отступился? — говорили одни.
— Парфений, очевидно, рассчитывает на щедрость Нервы! — кричали другие.
До последнего времени Парфений действительно был сторонником сыновей Флавия Климента. Еще в самом начале он заявил, что дает свое согласие на участие в заговоре под непременным условием действовать в их пользу. Он не сумел ослабить влияние противной партии тем, что старался вербовать в число заговорщиков своих единомышленников, а сторонников Нервы отстранять.
Вот почему всех крайне удивила перемена, происшедшая во взглядах камердинера Домициана, о которой можно было догадаться по предложенному им вопросу.
