Отношения Гургеса к Евтрапелу трудно определить; оба они были друг другу нужны. Евтрапел, очевидно, нуждался в этих волосах для устройства столь сложных и удивительных причесок, которыми римские матроны прельщали своих патрициев, и зубах для исправления челюстей, которые они доверяли его искусству. Евтрапел один только мог снабдить их этими предметами первой необходимости. Могильщик под его руководством скальпировал мертвецов и вынимал у них челюсти с искусством, с которым могут только соперничать дикари нашего времени. Это, впрочем, был промысел, которому не покровительствовал триумвир города; поэтому приходилось избегать стражей, назначенных исключительно для наблюдения за гробницами и неприкосновенностью мест погребения.
Знали ли римские матроны происхождение этих волнистых волос, приглаженных на их лбах или поднятых в виде гнезда вперемежку с жемчугом опытной рукою их рабов или прислужниц? Этот вопрос мог быть решен только отрицательно, ибо Евтрапел был слишком вежлив и исключительно тонок в обхождении, чтобы обеспокоить своих любезных посетительниц такими открытиями.
Как бы то ни было, но Гургес не принимал в расчет неохоту Евтрапела выслушать его и в ответ на его приглашение расположился как можно удобнее, приготовившись вести длинный разговор.
— Евтрапел, — начал он торжественно, — ты знал о моем намерении сочетаться браком с Цецилией, той небольшого роста девушкой, которая живет со своим отцом недалеко от большого цирка. И вот, клянусь парками, этот брак расторгнут!
— Быть не может, дорогой Гургес, быть не может! — воскликнул брадобрей, повторяя свое любимое выражение. — Что за смысл? Неужели добряк Цецилий…
— Добряк Цецилий не мог помешать моему браку: он мне должен десять тысяч сестерций, но она сама не желает.
— Разве она когда-нибудь желала?
Гургес, казалось, нашел этот вопрос весьма нелепым.
— Не будем спорить, — возразил он, — желала ли она или не желала. Дело не в этом…
— Итак, дорогой Гургес, как же в таком случае поступить? — заметил Евтрапел, который спешил поскорее закончить разговор.
— Как поступить? Что делать? Разве это ответ, Евтрапел, когда доверяют тайну другу? Но, беззаботный цирюльник, разве ты не видишь, что мои десять тысяч сестерций потеряны, ибо у Цецилия нет ни одного асса! А главное, не в этом дело! Она любит другого!.. Нет! — воскликнул он, ударяя по столу кулаком. — Это кончится плохо.
Гургес был возбужден…
Брадобрей стал терять терпение…
Гургес произнес сквозь зубы:
— Да! Ты христианин, еврей… и ты не желаешь более видеть меня! Я…
Неожиданный шум в соседней комнате, как бы от прыжка изумленного человека, прервал Гургеса на полуслове.
— Евтрапел, мы не одни? — спросил могильщик.
— Совершенно одни, дорогой Гургес, — поспешил ответить Евтрапел. — Это вода льется в ванну. Итак, если ты хочешь, чтобы я тебя понял, начни сначала!
— Это было бы слишком долго, тем более если ты торопишься… Впрочем, я постараюсь быть кратким.
— У меня всегда найдется несколько часов к услугам моих друзей, — заметил Евтрапел. — Я слушаю, дорогой Гургес.
Могильщик начал:
— Немного менее года тому назад Цецилий, бывший до того скрибой (то есть писцом) в казначействе Сатурна, был назначен сборщиком податей. Он собирал подати с этих проклятых евреев у Капенских ворот… чтоб их поглотил ад! Цецилию пришлось поселиться в том же квартале, и мой отец ему отдал внаем наш маленький домик у большого цирка. Тебе известно, что Цецилий, который беднее Терсита, никогда не переложил из своего кошелька в наш ни одной сестерции, напротив, мои сестерции растратил… Но не будем забегать вперед… Цецилий уже несколько лет тому назад овдовел; у него единственная дочка, неблагодарная Цецилия!
Тут могильщик вздохнул несколько раз и воскликнул:
— Каждый день я ее видел по пути в храм Венеры или у окна ее кубикулюма. Я оказывал ей знаки сердечной привязанности, на которые она отвечала поклоном… Цецилии, дорогой Евтрапел, семнадцать лет. Она так прекрасна, что ни одна из твоих матрон не может выдержать с ней ни малейшего сравнения… Впрочем, ты видел и знаешь, что я нисколько не преувеличиваю.
Евтрапел счел долгом поклониться в знак согласия.
Гургес продолжал:
— Я решил жениться на Цецилии. Отец мой отговаривал меня ввиду того, что у нее не было приданого. Но я ему доказал, что все бедствия брачной жизни происходят из-за приданого, и он уступил. Притом же известно, что могильщики почему-то с трудом находят женщин, которые пожелали бы выйти за них замуж.
Могильщик еще раз вздохнул.
— Заручившись согласием своего отца, — продолжал он, — я пошел к Цецилию. Ты видишь, Евтрапел, что я вел себя достойно… Я говорил о законном браке, который дает супруге название матроны… Мое будущее достаточно хорошо, наше состояние довольно значительное. Цецилий принял мое предложение с восторгом.
— А Цецилия, что она сказала на это? — осмелился спросить Евтрапел.
— Цецилия не ответила ничего, — признался могильщик.
— Надежда невелика, — заметил Евтрапел.
— Дорогой брадобрей, женщины никогда не отвечают в подобных случаях, — проговорил Гургес с некоторым самохвальством.
