«Я никогда больше не совершу этой ошибки, довериться кому-то, кто сможет использовать это доверие против меня», я обещал себе всю свою жизнь, и тем не менее стоял сейчас, улыбаясь от уха до уха, при виде человека, ожидавшего меня на тюремном дворе, где мы, бывшие лидеры Третьего рейха, а теперь просто военные преступники, совершали наши ежедневные прогулки. В этот раз нас было всего двое, я и он.
— Агент Фостер. — Не пряча улыбки, я протянул руку американцу. — Вы пришли заранее поздравить меня с Рождеством?
— Доктор Кальтенбруннер. — Он крепко стиснул мою руку с такой же широкой улыбкой. — Спасибо, что согласились встретиться.
— Когда кто-то заходит к вам в камеру и приковывает вас к своей руке, это обычно не оставляет иного выбора. — Я усмехнулся и, от какой-то непреодолимой тяги к нормальному человеческому контакту, хлопнул его слегка по плечу, ненадолго задержав там руку. — Я только шучу, конечно же. Вы — единственный человек, чьих визитов я всегда жду.
Как ни странно, агент ОСС не стряхнул мою руку брезгливо с плеча, как я вполне мог того ожидать, но, как мне показалось, даже нашел приятной такую фамильярность. Он похлопал меня по руке, в знак столь необходимой мне сейчас безмолвной поддержки, и пропустил меня вперед, приглашая прогуляться с ним по двору.
— Как чувствуете себя, доктор? — поинтересовался он с искренним беспокойством, когда мы ступили на свежий снег, покрывавший дорожку.
— Благодарю вас, уже лучше. Еще две недели назад я бы висел у вас на руке, как подвыпившая девица.
Он рассмеялся и покачал головой.
— Рад это слышать. — Он быстро обернулся и, убедившись, что мы были достаточно далеко от охраны, чтобы те могли нас подслушать, тихо добавил: — Аннализа очень о вас беспокоилась. Я постарался уверить её, что вы полностью поправитесь в скорейшем времени, но она всё равно сама не своя. Винит себя во всем, как всегда.
— Как у Эрни дела? — Я невольно задержал дыхание в ожидании его ответа.
— Все отлично. Он очаровательнейший малыш и уже знает, как сделать себя центром всеобщего внимания. Уже научился сидеть сам, ползает вовсю и очень даже быстро, должен заметить. — Агент Фостер улыбнулся вместе со мной, пока я рисовал сына у себя в воображении. — Аннализа едва за ним успевает, ловит его то там, то тут, чтобы головой не дай Бог ни обо что не ударился.
— А у нее как дела?
— Как у нее дела? Нервничает все время, похудела страшно, ночью совсем перестала спать, все сидит у радио, слушает трансляцию из зала суда. Я ей пытался объяснить, что вас для дачи показаний еще пару месяцев точно не вызовут, но она слушать ничего не хочет. Говорит, боится пропустить хоть один день — а вдруг вас вызовут.
Мы оба затихли. Я набрал полную грудь морозного зимнего воздуха и спросил, обращаясь больше к себе, чем к американцу:
— Зачем она все еще держится за меня? Я уже покойник, мне прямо об этом сказали. Почему не забудет обо мне и не живет себе дальше?
— А вы чего не забываете?
Я задумался на секунду над его вопросом.
— Она единственное, что еще меня держит в этом мире. Но у нее-то ситуация совсем другая. У нее новая жизнь, она свободна, она может начать с чистого листа. Зачем мучает себя из-за меня? Я же всё равно никогда отсюда не выйду живым.
Агент Фостер заложил руки за спину, глядя прямо перед собой.
— Все это хорошо, конечно, доктор, все эти ваши рассуждения. Да, она довольно легко отделалась, мы позаботились о её безопасном будущем, у нее чудесный муж, который обожает её и её ребенка… Но, думается мне, сердцу не прикажешь. А её сердце принадлежит вам. — Он взглянул мне в глаза. — Любит она вас, доктор, понимаете? Всего-то навсего.
— Но почему меня? — Я снова задал вопрос, который повторял тысячи раз один в своей камере. — Она все правильно сделала, когда решила остаться с Генрихом в Берлине. Он — прекрасный муж и любит её всем сердцем… Он простил её даже когда узнал о нас, он согласился растить чужого ребенка! За что она меня любит? Я только порчу и разрушаю все на своем пути…
