Сербия явно не желала преждевременной войны – настолько, что когда текст ответа сербов, врученного послу Гизлю вечером 25 июля, стал известен Вильгельму II, тот с изумлением и видимым облегчением заметил: «Повода к войне больше нет». Кайзер советовал статс-секретарю министерства иностранных дел фон Ягову предложить австрийцам занять Белград (он находился в непосредственной близости от тогдашней границы) в качестве «города-заложника» и продолжать переговоры с сербами – но не воевать! Однако Вильгельм снова ошибся. Во-первых, оккупация габсбургской армией даже небольшого участка сербской территории уже означала бы войну. Во-вторых, в Вене хотели воевать, и отказ Белграда удовлетворить самое унизительное из требований монархии послужил австро-венгерскому руководству основанием для разрыва отношений и начала войны.
В тот момент, в отличие от первых дней июля, у Франца Иосифа и его советников уже не могло быть практически никаких, даже призрачных надежд на то, что Россия останется в стороне от конфликта. Время для локальной войны, если она была вообще возможна, оказалось упущено. Сразу после получения ультиматума, 24 июля, сербский принц-регент Александр обратился к Николаю II с просьбой о помощи: «Мы не в состоянии защитить себя сами… Мы умоляем Ваше Величество прийти нам на помощь как можно скорее… Мы искренне надеемся, что этот призыв найдет отклик в Вашем великодушном славянском сердце». На следующий день русское правительство постановило, что в случае, если Сербия подвергнется нападению, Россия выступит на ее стороне.
Но даже сознавая, что вступление России в войну может вызвать цепную реакцию, в результате которой великие державы, верные своим союзническим обязательствам, будут вынуждены воевать друг против друга, правящие круги Австро-Венгрии пошли ва-банк – чтобы победить или погибнуть. Как заметил граф Хойош, «мы не хотим быть «больным человеком Европы», лучше уж быстрая смерть». Такая позиция могла бы даже показаться смелой и рыцарски-благородной, хоть и несколько анахроничной (как, впрочем, очень многое в австро-венгерской монархии в начале XX века), если бы ставкой в безумной игре, затеянной Веной, не были миллионы жизней. Воистину, «был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?»[138]. Однако тот же упрек в легкомыслии можно было адресовать и правящей верхушке по меньшей мере двух других великих держав – Германии и России.
Франца Иосифа, которому в августе 1914-го исполнилось 84 года, трудно заподозрить в авантюризме: для этого он был слишком опытен. В то же время старый император сохранял ясный разум, а пешкой в чужих руках он не был никогда. Если многие его министры и дипломаты действительно чувствовали себя в дни июльского кризиса как игроки, которым предстоит или сорвать крупный куш, или проиграться в пух, то самим монархом, судя по всему, руководили совсем иные чувства. Это были глубокий пессимизм и фатализм – следствие длинной череды политических поражений и личных потерь, понесенных Францем Иосифом за долгую жизнь. Утром 25 июля, в ожидании телеграммы из Белграда с ответом сербов, император, по воспоминаниям приближенных, заметно нервничал, но затем, когда все уже было ясно, неожиданно успокоился и в этом странном спокойствии подписал приказ о мобилизации против Сербии. «Я сделал всё, что мог, но теперь всё кончено», – печально, но по-прежнему спокойно сказал он Катарине Шратт, придя навестить ее в тот вечер.
Далее события развивались лавинообразно. С 11 часов утра 28 июля Австро-Венгрия находилась в состоянии войны с Сербией. В ответ на объявленную Францем Иосифом мобилизацию Николай II отдал приказ о частичной мобилизации четырех военных округов – Московского, Киевского, Одесского и Казанского. (Нужно отметить, что в июле военные приготовления Австро-Венгрии велись исключительно против Сербии, никаких передвижений войск у русской границы не происходило.) Инициатива британского министра иностранных дел Грея, предложившего созвать конференцию великих держав для урегулирования конфликта, не нашла отклика в Вене и Берлине. «Это лишнее! – самоуверенно заявил Вильгельм II. – Я соглашусь участвовать [в конференции], только если Австрия попросит меня об этом, что маловероятно. По вопросам, касающимся чести и самой жизни, консультироваться не о чем». Руководство Германии, однако, полагало, что войны можно будет избежать, если Австро-Венгрия и Россия пойдут на прямые переговоры. В тот же день французский посол в Петербурге Морис Палеолог заверил Николая II, что в случае разрастания конфликта и подключения к нему Германии Россия может безусловно рассчитывать на выполнение Францией ее союзнического долга.
