Важным событием, показавшим, что радикальные национальные движения народов Австро-Венгрии приобретают все больший вес в глазах Антанты, стал «съезд угнетенных народов», состоявшийся в Риме в апреле 1918 года. Место его проведения было выбрано не случайно: из всех западных союзников Италия занимала наиболее последовательную антигабсбургскую позицию. Таким образом, «итальянцы, которые вскоре установили в Тироле и Истрии по отношению к местным немцам и словенцам такой порядок, по сравнению с которым австро-венгерский режим даже в худших его проявлениях казался либеральным, – эти итальянцы выступили в роли лидеров угнетенных»[158]. Съезд принял заявление, в котором, в частности, говорилось: «Каждый из [угнетенных] народов считает австро-венгерскую монархию орудием германского господства и главным препятствием на пути к осуществлению своих чаяний и устремлений».
В Рим приехали представители польских, чешских, словацких, украинских, югославянских, румынских националистических группировок – в большинстве своем немногочисленных и далеко не всегда влиятельных. Тем не менее все они не стеснялись говорить от лица своих народов, которых на самом деле, как отмечает Франсуа Фейтё, «никто не спрашивал. Известно, что многие сербские, хорватские и словенские депутаты рейхсрата выступали против присоединения своих земель к Сербии… Нет и доказательств того, что все население Чехии и Моравии стремилось к отделению от монархии… О демократии и свободной воле народов [в данном случае] действительно вряд ли можно говорить»[159]. «Право наций на самоопределение» быстро превратилось из государственно-правового принципа в пропагандистский лозунг и даже больше – в орудие военно-политической борьбы Антанты с ее противниками. Об этом свидетельствовала, в частности, реакция государственного секретаря США Роберта Лансинга на «съезд угнетенных народов». «Государственный секретарь хотел бы отметить, – говорилось в его заявлении, – что правительство Соединенных Штатов с большим вниманием… следило за заседаниями съезда угнетенных народов Австро-Венгрии и что национальные программы чехо-словаков и югославян вызывают большую симпатию этого правительства».
3 июня Антанта провозгласила, что считает одним из условий справедливого мира создание независимой Польши, объединяющей все области, населенные поляками, – т. е. и Галицию, входившую в состав Австро-Венгрии. К тому времени в Париже уже действовал Польский национальный совет, основанный Романом Дмовским, который после большевистской революции в России сменил прорусскую ориентацию на прозападную. Деятельность сторонников независимости активно спонсировала польская диаспора в США; посредником между ней и Польским национальным советом служил известный пианист Игнаций Падеревский. Во Франции была сформирована польская добровольческая армия под командованием генерала Юзефа Галлера. Тем временем Юзеф Пилсудский, разорвавший отношения с Центральными державами, был арестован немцами и понемногу приобрел среди поляков славу национального героя. Подъему польского национально-освободительного движения, в том числе в Галиции, способствовали и трения между поляками и украинскими националистическими кругами.
30 июля 1918 года правительство Франции признало право чехословацкого народа на самоопределение. Чехословацкий национальный совет был объявлен «высшим органом, представляющим интересы народа и являющимся основой будущего чехословацкого правительства». 9 августа совет был признан в этом качестве Великобританией, а 3 сентября – США. Таким образом, право на государственность было признано за народом, существовавшим лишь в воображении Масарика и его сподвижников. Ведь «до самого возникновения независимого чехословацкого государства для значительной части чешских политиков Словакия оставалась некой экзотикой, а для подавляющего большинства чешского общества – и вовсе terra incognita»[160]. Кроме языковой близости, чехов и словаков мало что объединяло: на протяжении многих веков оба народа имели совершенно разную историю, находились на неодинаковом уровне политического и культурного развития. Искусственность политических и национально-государственных построений чешских эмигрантов, однако, ничуть не беспокоила Антанту: гораздо важнее для нее было использовать Чехословацкий национальный совет как инструмент разрушения габсбургской монархии – коль скоро с последней не удалось договориться.
