Ко всему перечисленному можно добавить также «а) хроническую роль аутсайдеров великих держав; б) острый дефицит жизненно важных для индустриального развития сырьевых ресурсов; в) основной театр военных действий в двух мировых войнах; г) водораздел основных ветвей христианской культуры – католической и православной; д) психологию исторического фатализма»[182]. Замечу, что пункты «а», «д» и отчасти «в» появились только в XX столетии и стали прямым следствием распада дунайской монархии, которая, будучи в XIX–XX веках единственной наднациональной великой державой, обеспечивала относительную безопасность региона. Оказавшись раздробленной, Центральная Европа стала жертвой экспансии двух соседних великих держав – Германии и России. Вдобавок, как справедливо заметила бывший генеральный секретарь Совета Европы Катрин Лалюмьер, «пятьдесят лет стабильности и демократии на Западе дали возможность выйти за рамки модели государства-нации, в то время как на востоке [Европы] пятьдесят лет диктатуры… повернули самосознание… обратно к вопросам этнической и национальной идентичности»[183].
После 1989 года маятник истории, похоже, качнулся в другую сторону. Хотя европейская интеграция – уравнение со многими неизвестными, ясно, что для Центральной Европы общая стратегическая цель, каковой с начала 1990-х является взаимодействие с западноевропейскими партнерами в рамках Европейского союза, означает и необходимость возобновления широкомасштабного регионального сотрудничества. Фактически такое сотрудничество возобновлено впервые со времен государства Габсбургов (если не считать вынужденной, навязанной советским «старшим братом» кооперации в рамках Варшавского договора и СЭВ). Механизмы взаимодействия созданы – можно вспомнить «Вышеградскую четверку», Центральноевропейское экономическое совещание и другие региональные организации. Однако необходимость более тесных контактов между странами региона становится все более очевидной по мере того, как проходит эйфория посткоммунистических лет.
Центральная Европа понемногу учится более реально смотреть на вещи. Кее народам понемногу приходит понимание того, что единой Европы, о которой в последние годы столько сказано и написано, пока нет, и появится она не скоро. Даже вступление в ЕС центральноевропейских стран в 2004 году в этом отношении изменило не так уж много: как показывает опыт дунайской монархии, подлинного единства народов порой не удается достигнуть и за триста лет. То, что есть – европейское пространство, разорванное на несколько неравных частей, и сшить из этих лоскутов одеяло – задача для очень искусного и терпеливого портного, в запасе у которого по меньшей мере целая историческая эпоха. Один из этих обрывков, пестрый, цветной, приятный на вид и ощупь, и есть Центральная Европа, имеющая ценность сама по себе, а не только как «прокладка» между Западом и Россией.
У жителей этого региона до сих пор гораздо больше общего друг с другом, чем с западными и восточными соседями. Поэтому, наверное, лучший путь для них – оставаться самими собой, сохранив тот неброский уют и тепло, которыми наслаждаешься, нырнув из уличной осенней мороси в пражское, будапештское или загребское кафе, вдохнув запах кофе по-турецки и заказав рюмочку ледяной до густоты сливовицы. Сидишь, улыбаешься и подмигиваешь портрету старого императора на стене. Viribus unitis – «Совместными усилиями». В этом Габсбурги все-таки были правы.
