Однако главной головной болью императорских дипломатов все-таки нужно считать Сербию. Дополнительным фактором беспокойства для Австро-Венгрии в 1913—1914 гг. стали упорные слухи о готовящемся объединении Сербии и Черногории, что привело бы, с точки зрения венских правящих кругов, к еще большей изоляции монархии на Балканах. Сербская проблема имела более длительную историю, чем албанская, и к ней в Вене как будто успели привыкнуть. Тем не менее ни Мачеко, ни его шеф, ни сам император не питали в 1914 г. иллюзий относительно характера австро-сербских отношений и той опасности, которую представляют для монархии великосербский проект и панславизм. Корни этой опасности австро-венгерские политики видели, однако, не в Белграде, а в Петербурге, полагая, что самоуверенная политика Сербии в значительной степени обусловлена поддержкой, которую она в критический момент рассчитывала получить от России. Итак, из всего клубка балканских противоречий наиболее серьезными Австро-Венгрии представлялись ее собственные трения с Россией.
Мачеко считал, что агрессивность России, которую он усматривал в ее стремлении расширить сферу своего влияния на Балканах, окончательно вытеснить из региона Австро-Венгрию, не говоря уже о Турции, и в конечном итоге овладеть выходом в Средиземное море — все это обусловлено ходом самой истории Российской империи: «Если мы посмотрим на развитие России в течение последних двух веков, колоссальный рост численности ее населения, территории, экономической и военной мощи и примем во внимание тот факт, что эта великая империя... по-прежнему отрезана от свободных Морей (т. е. Средиземноморья и Атлантики. —
Отдавая должное своеобразной объективности советника австро-венгерского МИД, признававшего историческую необходимость для России занимать активную позицию в «восточном вопросе», отметим, что далеко не бесспорный тезис об агрессивности, присущей русской политике накануне Первой мировой, словно перекочевал из меморандума Мачеко в некоторые исследования, посвященные причинам войны и пресловутому Kriegsschuldfrage — вопросу о ее виновниках. Так, уже упоминавшийся С. Уильямсон безапелляционно утверждает, что «благодаря французским финансам и британской снисходительности Санкт-Петербург проводил агрессивную политику на Балканах... Ни Вена, ни Берлин не могли игнорировать тот факт, что Россия кое-что знала о заговоре (против Франца Фердинанда; никаких подтверждений этого «знания» Уильямсон, впрочем, не приводит. —
Серьезное обвинение. Однако для того, чтобы проверить его основательность, а также понять, почему в роковые дни, последовавшие за убийством эрцгерцога, Вена и Берлин, Петербург и Белград, Париж и Лондон действовали так, а не иначе, и почему эти действия в конечном итоге привели к мировой войне, стоит взглянуть на расстановку геополитических сил, сложившуюся к июлю 1914 г. Взглянуть — и попытаться по возможности непредвзято проанализировать позиции сторон. Естественно, нужно сразу смириться с тем, что этот анализ будет кратким и весьма неполным: ведь даже подробнейшие и весьма объемные монографии, ставшие классикой исторической литературы, оказались не в состоянии внести стопроцентную ясность в вопрос о причинах Первой мировой войны, который по праву считается одной из сложнейших проблем всемирной истории.
