Но даже сознавая, что вступление России в войну может вызвать цепную реакцию, в результате которой великие державы, верные своим союзническим обязательствам, будут вынуждены воевать друг против друга, правящие круги Австро-Венгрии пошли ва-банк — чтобы победить или погибнуть. Как заметил граф А. Хойош, «мы не хотим быть «больным человеком Европы», лучше уж быстрая смерть». Такая позиция могла бы даже показаться смелой и рыцарски-благородной, хоть и несколько анахроничной (как, впрочем, очень многое в австро-венгерской монархии в начале XX в.), если бы ставкой в безумной игре, затеянной Веной, не были миллионы жизней. Воистину, «был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?»
Впрочем, Франца Иосифа, которому в августе 1914-го исполнилось 84 года, трудно заподозрить в авантюризме: для этого он был слишком опытен. Если многие его министры и дипломаты действительно чувствовали себя в дни июльского кризиса как игроки, которым предстоит или сорвать крупный куш, или проиграться в пух, самим императором, судя по всему, руководили совсем иные чувства. Это были глубокий пессимизм и фатализм — следствие длинной череды политических поражений и личных потерь, понесенных Францем Иосифом за его долгую жизнь. Утром 25 июля, в ожидании телеграммы из Белграда с ответом сербов, император, по воспоминаниям приближенных, заметно нервничал, но затем, когда все уже было ясно, неожиданно успокоился и в этом странном спокойствии подписал приказ о мобилизации против Сербии. «Я сделал все что мог, но теперь все кончено», — печально, однако все так же спокойно сказал он Катарине Шратт, придя навестить ее в тот вечер.
