Начиная с этого момента казалось вероятным, что правительство не сможет остаться у власти, но обстоятельства, при которых в итоге состоялись парламентские выборы, предсказать было нельзя. Премьер-министр отчаянно пытался затянуть дискуссию о делегировании власти, вместо того чтобы немедленно аннулировать законопроект. Но его потенциальные союзники готовились отступить. У Шотландской национальной партии больше не было причин удерживать лейбористов в правительстве, и она хотела внесрочного вотума доверия. Либералы хотели внесрочных парламентских выборов, даже при том, что опросы общественного мнения показывали слабость их позиции. Это было в первую очередь потому, что они хотели избежать скандала в связи с грядущим судом их бывшего лидера Джереми Торпа, обвиняемого в заговоре с целью убийства, в котором позднее он был признан невиновным. Надо сказать, что уэльских националистов, которые были гораздо более социалистической партией, чем их шотландский эквивалент, еще можно было убедить.
Это означало, что голоса членов парламента от Северной Ирландии – десять ольстерских юнионистов, один член Социал-демократической и либеральной партии и один независимый республиканец – могли оказаться решающими.
В четверг 22 марта премьер-министр сделал последнюю попытку удержать вопрос делегирования власти на плаву и убедить Шотландскую национальную партию, сделав заявление в парламенте и предложив продолжение переговоров, которое подтвердил в своем вечернем выступлении по телевидению. У него никогда не было реального шанса на успех, и, ожидая подтверждения поддержки нашего движения со стороны либералов и Шотландской национальной партии – хотя мы не надеялись на поддержку уэльских националистов, – я согласилась, что вопрос должен быть вынесен на обсуждение, что было сделано чуть раньше семи часов утра. Консервативные партийные организаторы теперь взялись убеждать малые партии, чтобы удостовериться, что их наименее надежные члены присоединятся к нам. Так же важно, конечно, было быть уверенными в том, что будет полная явка консервативной фракции. К счастью, никто не был серьезно болен, хотя машина одного из парламентариев перевернулась на дороге, а другой, хоть сраженный смертью жены накануне, настаивал, что приедет проголосовать.
Среди шума и беспорядка мы начали собираться в лобби для голосования. Проголосовав, я вернулась на мое место рядом с Уилли, Фрэнсисом и Хамфри и ждала, чтобы узнать нашу судьбу. Хамфри постарался обеспечить меня предварительной информацией о результатах. Он попросил Джона Стрэдлинга Томаса, одного из старших «кнутов», очень быстро пройти по нашему лобби и затем встать у входа в другой. По какой-то причине, не только тогда, когда они в меньшинстве, консервативные члены парламента проходят лобби быстрее, чем лейбористы. Как только мы все проголосовали, сообщение о результатах было отдано Джону Стрэдлингу Томасу, который при этом мог слышать результаты подсчетов из другого (правительственного) коридора. Как только они закончили, он уже знал, победили мы или нет. В случае поражения он бы вернулся и просто встал рядом с креслом спикера. В случае победы он бы поднял вверх палец, чтобы дать знак Хамфри, который сказал бы мне. Только позднее мне объяснили эту секретную процедуру. Я лишь увидела, что Джон Стрэдлинг Томас вернулся, и тогда Хамфри наклонился ко мне и театральным шепотом сказал: «Мы победили!»
Объявленные цифры это подтвердили. «Да – 311. Нет – 310». Так что наконец у меня был шанс, мой единственный шанс. Я должна схватить его обеими руками.
Два дня спустя я присутствовала на приеме в моем избирательном округе – сборе средств, организованном компанией «Мотабилити», которая обеспечивала инвалидов специальными автомобилями по скромным ценам. Я открывала презентацию. Мои мысли по меньшей мере наполовину были отданы политическому выступлению по телевидению, которое мне предстояло сделать в тот вечер, когда Дерек Хау подошел ко мне и сказал: «Я думаю, вам следует знать, что была взорвана бомба рядом с Палатой общин, предполагают, что в гараже. По меньшей мере один человек очень серьезно ранен, но мы не знаем кто».
