Также я сделала одно заявление, которое в итоге оказалось значимым. Я сказала, что «соглашение [должно] существовать столько же, сколько и сама проблема». Тогда мне казалось, даже сильнее, чем к окончанию Совета, что мы попросту не могли так воевать каждый год, чтобы достичь единогласия и общего понимания того, что следовало сделать очевидным с самого начала.
Очень быстро стало понятно, что я не смогу заставить других глав правительств видеть вещи в этом свете. Некоторые, например премьер-министр Голландии господин Андриес Ван Агт, были разумны, но большинство – нет. У меня сложилось твердое убеждение, что они вознамерились проверить, была ли я готова и намерена ли дать им отпор. Они были намерены сохранить у себя столько наших денег, сколько могли. К тому моменту, как Совет сломался, Британии была предложена компенсация лишь 350 миллионов фунтов, что подразумевало суммарный вклад ни много ни мало в 650 миллионов фунтов. Эта компенсация была попросту слишком мала, и я не собиралась ее принимать. Я согласилась, что нужно провести еще один Совет для дальнейшего обсуждения этого вопроса, но я не испытывала излишнего оптимизма после того, что увидела и услышала в Дублине, и чего я не намеревалась принимать, так это настроения честности, поскольку оно явно не входило в общее уравнение.
На пресс-конференции после Совета я жестко выступила с защитой нашей позиции. Я сказала, что другим государствам не следовало «ждать, что я соглашусь на треть ломтя». Я также отказалась принять компромиссную риторику касательно «личных ресурсов». Я продолжала без извинений утверждать, что мы говорим о деньгах Британии, а не Европы. Я сказала:
– Я говорю только о наших деньгах – не о чьих-то еще; должна быть компенсация наших денег, которая поставит наши денежные поступления на средний уровень поступлений Сообщества.
Большинство прочих глав правительств пришли в ярость.
Мы использовали период между окончанием встречи в Дублине и следующим Европейским советом для отстаивания своих интересов. 25 февраля Гельмут Шмидт снова прибыл в Лондон. Наши переговоры сосредоточились на вопросе нашего вклада в бюджет и на неоднократно озвученном желании германского канцлера видеть фунт стерлинга в рамках ERM и – вопреки привычно обманчивым сообщениям прессы – они были полезными и достаточно радостными. 27–28 марта прошел полномасштабный англо-германский саммит в Лондоне. Я вновь стремилась сделать акцент на том, насколько серьезен для нас был вопрос британской доли. Впоследствии я узнала, что Гельмут Шмидт говорил другим главам правительств Сообщества, что если не будет принято решение, существует опасность того, что мы приостановим вложения Британии в Сообщество. Я произвела желаемое впечатление. Европейский совет, назначенный на 31 марта и 1 апреля пришлось отложить из-за политического кризиса в Италии (не самое необычное явление), но мы настояли на проведении нового Совета до конца апреля, и он, наконец, был созван на воскресенье и понедельник 27 и 28 числа в Люксембурге.
Атмосфера в Люксембурге оказалась на порядок лучше, чем в Дублине. Но мы так и не дошли до обсуждения бюджета в ходе первой сессии. В самом деле, только после ужина и обычного международного
Моя реакция на это была очень незначительной. Но в первую очередь я была не готова к договоренности, которая должна была действовать всего два года. Гельмут Шмидт, Рой Дженкинс (Президент Комиссии) и почти все остальные уговаривали меня согласиться. Но я не намеревалась на следующий год сталкиваться с проблемой и сопряженным с ней настроем. Так что я отвергла предложение.
