Потом они, разумеется, проснулись и стали лаять в ходе переговоров о Едином европейском акте 1985–1986 годов. Я не хотела никакой отсылки EMU. Германия не смогла поддержать меня, поэтому отсылка к EMU была вставлена в текст. Но я сделала так, чтобы 20-я глава Единого европейского акта давала мою интерпретацию EMU$. Ее заголовок гласил: «Сотрудничество в экономической и валютной политике (экономический и валютный союз)». Это позволяло мне утверждать на последующих форумах, что EMU теперь означает сотрудничество, а не движение в сторону единой валюты. В этом была продуманная двусмысленность. Советы в Ганновере в июне 1988-м и в Мадриде в 1989-м вновь ссылались на Единый европейский акт, содержащий «задачу прогрессивной реализации экономического и валютного союза». Меня это более или менее устраивало, поскольку уже не подразумевалась кооперация. Остальные главы европейских правительств были также счастливы, поскольку восприняли это как продвижение в сторону Европейского центрального банка и единой валюты. В какой-то момент эти две интерпретации, разумеется, столкнутся. И когда это произойдет, я вынуждена буду сражаться на поле боя, которое не выбирала.
Чем внимательнее я следила за работой Ссообщества, тем меньше меня привлекали какие-либо последующие шаги на пути к валютной интеграции. Мы выдвигали свои предложения по «твердой ECU». Мы выпускали векселя казначейства, деноминированные условиями ECU. И (хотя это и делалось в наших же собственных интересах, а не с целью задобрить наших европейских партнеров) мы ликвидировали любые рычаги контроля обмена раньше всех остальных. Все это было очень
Не последним из этих оппонентов был Жак Делор. К лету 1988 года он стал полноценным политическим сторонником федерализма. Смешение ролей гражданских служащих и избранных представителей было больше проявлением континентальных традиций, нежели наших. Оно происходило из широко распространенного недоверия, которое избиратели испытывали к политикам в странах вроде Франции и Италии. Это же недоверие подбрасывало уголь в топку экспресса на федерализм. Если у вас нет уверенности в политической системе или политических лидерах вашей собственной страны, мы обречены терпимее относиться к тому, что иностранцы, обладающие навыками, умом и твердостью, как мосье Делор, будут говорить вам, как вести дела. Или, выражаясь более прямо, если бы я была итальянцем, я бы тоже предпочла, чтобы мной управляли из Брюсселя. Но настроения в Британии были другими. Я чувствовала это. Более того, я разделяла его и решила, что пришло время дать отпор тому, что я считала разрушением демократии при помощи централизации и бюрократизации, и выступить с альтернативным видением будущего Европы.
Самое время. Было ясно, что уклон в сторону полнокровного EMU, который я воспринимала и как политический союз, усиливался.
В июле Делор заявил Европейском парламенту, что «мы не справимся с задачей принятия всех решений, необходимых в период с настоящего момента по 1995 год, если не увидим начал европейского правительства в той или иной форме», и предсказал, что в ближайшие десять лет сообщество станет источником «80 процентов экономического законодательства, и, возможно, также нашего финансового и социального законодательства». В сентябре он обратился к TUC Борнмауте, призвав к принятию мер по активизации коллективных переговоров на европейском уровне.
