Я люблю проводить зиму в Шато Мармонт в Голливуде, где мы с Джун останавливались в течение двадцати шести лет. Меня всегда пленяет знакомая обстановка.
Моими любимыми фотографиями часто оказываются те, которые пробуждают сильное ощущение, выраженное в словах «я уже был здесь раньше». Серия «Обнаженные в домашней обстановке» началась с моего желания фотографировать комнаты в Шато Мармонт, которые мне очень хорошо знакомы, но кто будет смотреть на фотографии пустых комнат? Поэтому я добавил обнаженных женщин.
Местечко Ньюлли-сюр-Сен, апрель 1997 года. Я нахожусь е доме Жана-Мари Ле Пэна, чтобы сфотографировать его для жур нала «Нью-Йоркер».
Он пользуется репутацией антисемита у крайне правого политика. Именно такой своеобразный тип, который мне нравится фотографировать, — без всяких шуток. Я сижу в салоне и жду, когда меня вызовут к хозяину. На стене висит картина военно-морской тематики, на столе лежит большая Библия с затейливым шрифтом, украшенная цветными иллюстрациями. Пожалуй, будет неплохо использовать ее для съемки. Как всегда, я стараюсь очаровать человека, чтобы получить его хороший портрет. Создание портретов требует искусства обаяния со стороны фотографа, о чем я неустанно напоминаю себе в подобных ситуациях. Действительно, мы с Ле Пэном быстро находим общий язык: я симпатичен ему, он нравится мне. Сеанс начинается в саду. Он проявляет терпение и сговорчивость до тех пор, пока я не замечаю двух крупных доберманов. Что-то щелкает у меня в голове, и я прошу его позировать мне вместе с собаками. Он отвечает отказом, а его дочь, которая присутствует на съемках, говорит: «Ни в коем случае». Однако после непродолжительных уговоров — и вот он, покорный, как ягненок, позирует со своими любимыми собаками.
Четвертое мая 2000 года было днем открытия нового крыла Национальной портретной галереи в Лондоне. Меня вместе с многими другими фотографами и художниками пригласили на это событие. И вот я стою, вытянувшись по струнке перед моим портретом леди Тэтчер, а она держится на другом конце зала, как можно дальше от меня. Раньше она уже говорила мне, как сильно ей не нравится эта фотография, и теперь воспользовалась этой возможностью, чтобы повторить свою критику во всеуслышание. У меня есть только один костюм, который я надел сегодня. Проходя между порталами Национальной портретной галереи, я услышал громкое «блямс», и в следующее мгновение на мое правое плечо откуда-то из-под перекрытия шлепнулась большая порция голубиного помета. Вонь была жуткая.
У меня в кармане лежали две гигиенические салфетки, уже использованные; с их помощью я попытался вытереть эту дрянь, но только размазал еще больше. Вы можете видеть эту отметину на фотографии.
«Vanity Fair» направил меня сделать еще один портрет Лени Рифеншталь. Мы впервые встретились в Гаване в 1987 году и завязали довольно странные взаимоотношения: я восхищался ею как великим кинорежиссером и фотографом, а она казалась польщенной, что немецкий еврей, пользующийся репутацией скандального фотографа, проявляет неподдельный интерес к ней. Будучи подростком, я видел все ее картины, такие, как «Голубой свет», «Белый ад» и так далее. В основном это были фильмы о немецких горах, героических лыжниках и летчиках, снегах и ледниках.
В то время берлинцы называли ее не иначе как «Reichsg-letscherpalte» — труднопереводимое слово, приблизительно означающее «ледниковая подстилка германского рейха», — поскольку они не сомневались, что она была любовницей Гитлера. Разумеется, это было неправдой, но Лени действительно когда-то сходила с ума по Гитлеру. После войны осталась не удел, но суд не нашел в ее прошлом ничего предосудительного.
Я был хорошо знаком с ее работами и часто упоминал о них в своих лекциях. За это я получал упреки от множества людей, включая Джун, не понимавших, как еврей может одобрительно отзываться о человеке, чьи политические симпатии весьма сомнительны. Однако я могу отделять людей от их работы.
