Поэт Рабиндранат Тагор был верным другом индийского ученого-идеалиста, которому посвятил следующие стихи:
— Маленький господин, садись, пожалуйста. Я беседую с моей Божественной Матерью.
С великой осторожностью я вошел в комнату. Ангельский вид учителя Махасая[62] совершенно ослепил меня. С шелковистой белой бородой и огромными светящимися глазами он казался воплощением чистоты. Его приподнятый подбородок и сложенные руки говорили, что мой первый визит нарушил его молитвы.
Простые слова его приветствия произвели самое сильное из ранее испытываемых впечатлений. Горькую разлуку со дня смерти матери я считал мерой всех мук. Теперь же неописуемой духовной пыткой стало страдание от разлуки с Божественной Матерью. Со стоном я опустился на пол.
— Успокойся, маленький господин! — сопереживая, сказал святой.
Утопая в океане отчаянья, я охватил его ноги как единственный оплот спасения.
— Святой господин, молю вашего ходатайства! Спросите Божественную Мать, найду ли я какое-нибудь расположение в Ее взгляде!
Святое обещание ходатайства даруется нелегко. Учитель смущенно молчал. Вне всякого сомнения, я был убежден, что учитель Махасая интимно беседовал с Вселенской Матерью. Было глубоко унизительно сознавать, что мои глаза слепы к Той, Которая даже в этот момент была доступна восприятию безупречного взгляда святого. Беззастенчиво охватив его ноги, глухой к мягким протестам, я вновь и вновь просил о милости ходатайства.
— Я передам твою просьбу Возлюбленной, — капитулировал учитель с тихой улыбкой сострадания.
Что за сила в тех немногих словах, способных избавить мое существо от обуреваемого неистовством изгнания!
— Не забудьте о своем обещании, сэр! Я скоро вернусь за вестями от Нее! — радостное ожидание звучало в голосе, еще минуту назад полном скорби.
Переполненный воспоминаниями спускался я по длинной лестнице. Этот дом в Калькутте по Амхерст стрит 50, где теперь жил учитель Махасая, был домом моей семьи, когда умерла мать. Здесь мое человеческое сердце было разбито ее утратой. А ныне здесь же мой дух был как бы распят из-за отсутствия Божественной Матери. Священные стены — молчаливые свидетели мучительной боли и окончательного исцеления!
Энергично шагая я быстро пришел домой и в поисках уединения забрался в маленькую мансарду. До десяти часов вечера я пробыл в медитации. Теплота теплой индийской ночи внезапно озарилась чудесным видением.
В великолепном сиянии передо мной предстала сама Божественная Мать. Ее лицо с нежной улыбкой было прекрасно.
«Всегда Я любила тебя! Всегда буду любить!»
Она исчезла, небесные звуки еще переливались в воздухе.
На следующее утро, едва солнце взошло настолько, что нанесение визита стало приличным, я во второй раз посетил учителя Махасая. Поднявшись по лестнице дома горьких воспоминаний, я добрался до его комнаты на четвертом этаже. Шарообразная ручка закрытой двери была обернута тканью, в чем чувствовался намек на то, что святой желал уединения. Когда я нерешительно ступил на лестничную площадку, дверь открылась гостеприимной рукой учителя. Склонившись к святым стопам, в игривом настроении я сделал невозмутимое лицо, пряча за этим божественный подъем.
— Сэр, я пришел так рано — сознаюсь! — за известиями. Сказала ли что-нибудь обо мне Божественная Мать?
— Озорник, маленький господин!
Он не сделал никакого другого замечания По-видимому, моя напускная важность не возымела действия.
— Зачем так таинственно? Разве святые никогда не говорят прямо? — Я был немного раздосадован. -
Следует ли тебе меня проверять? — его спокойные глаза смотрели с глубоким пониманием. — Разве я в состоянии добавить хоть одно слово к заверению, полученному тобой вчера в десять часов вечера от самой прекрасной Матери?