Так было заведено в нашей семье, что Татьяна всегда согласовывала со мной каждый свой шаг, и, насколько я знал, это ее нисколько не обременяло. Во всяком случае, она еще ни разу не выказывала своего неудовольствия по поводу установленного мной порядка. Да и как могло быть иначе, если это золотое правило было выстрадано многими поколениями разведчиков, и такая семейная дисциплина диктовалась не избытком бдительности или деспотизмом, а суровой необходимостью. Каждый выход в город, каждое новое знакомство с иностранцем, каждый разговор немедленно становились предметом самого тщательного анализа, чтобы разобраться, можно ли извлечь из пустяковой на первый взгляд встречи или события какую-нибудь пользу для дела, не кроется ли за ними опасность или о них можно забыть.
Размышляя, разрешить Татьяне с Иришкой поехать в клуб или нет, я вдруг подумал, что из-за вчерашнего события мне не следует менять устоявшийся и ставший поэтому привычным для контрразведки распорядок. Более того, мне следовало дать им понять, что ничего особенного не случилось, никаких неприятностей у меня нет, я в прекрасном настроении и продолжаю вести обычный образ жизни.
— Не надо никого просить, — сказал я и поставил на стол пустую чашку. — Я постараюсь освободиться и отвезу вас.
— Папуля, ты молоток! — заявила Иришка, и я подумал, что надо будет поговорить с Димой Колчиным, чтобы он в свою очередь поговорил со своим сыном Олегом и разъяснил ему, что сыну журналиста-международника как-то не к лицу оказывать дурное влияние на девочку расположения которой он ищет.
Два года назад, когда Иришка только пошла в школу, а ее юный поклонник учился уже во втором классе, он отличался среди мальчишек тем, что нещадно колошматил всех девчонок подряд.
Дима как-то взялся воспитывать своего сына и устроил ему выволочку за то, что все мамаши жалуются на него, потому что он дергает их дочерей за косички и вообще обижает и бьет, и ему надоело каждый день выслушивать эти жалобы.
Его сын насупился, молча выслушал все упреки и только спросил:
— И тетя Таня тоже на меня жаловалась?
— Нет, — ответил Дима и даже сам удивился, — только она и не жаловалась.
— А ты говоришь — все, — укоризненно сказал Олег. — Вот и не все, потому что Иру я никогда не трогаю.
— Почему же ты для Иры делаешь такое исключение? — поинтересовался заинтригованный Дима.
— Ну что ты, папа, разве можно ее ударить. Она же такая нежная! — ответил Олег и покраснел.
Передавая мне этот разговор, Дима шутя посоветовал:
— Готовь приданое!
И вот сейчас это нежное дитя назвало меня «молотком»!
— Ира! — строго сказала Татьяна.
— Что, мамочка? — кротко спросила Иришка. — Ты разве не рада, что папа сам отвезет нас в клуб?
Закончив завтрак, мы втроем вышли из дома, довели Иришку до нашего клуба, где размещалась начальная школа, и без десяти девять, поприветствовав полицейского у калитки, прошли на территорию посольства.
Там наши пути разошлись: Татьяна прошла в защищенный пуленепробиваемым стеклом «приемный покой», где находилось ее рабочее место, поскольку в дневное время именно она отвечала на телефонные звонки и занималась приемом посетителей, а я сразу поднялся в резидентуру.
В кабинете шефа уже находились Толя Сугробов и Федорин. По их озабоченным лицам я сразу понял, что они уже несколько раз прокрутили пленку, и настроение от этого у них изрядно испортилось.
Мне показалось даже, что, здороваясь со мной, каждый из них как-то сочувственно пожал мне руку.
Шеф не стал томить меня в ожидании и задавать всякие вопросы, а посмотрел на Толю и коротко скомандовал:
— Включай!
Толя нажал клавишу кассетного магнитофона.
Из динамика послышался шум улицы, какие-то непонятные звуки, затем шорох подъехавшей автомашины (это была моя автомашина), стук дверцы, и я в который уже раз подивился чувствительности электроники, которая способна, кажется, уловить любой звук в радиусе нескольких десятков метров и без больших искажений передать его на сотни миль.
Затем мы услышали какое-то дробное металлическое позвякивание: это Рольф опустил жетон в первый телефон-автомат, затем он несколько раз ударил по рычагу, но так и не дождался гудка, повесил трубку, вынул жетон, и я подумал, что, может быть, незачем было отключать этот телефонный аппарат, потому что из соседней кабины тоже все великолепно прослушивалось.
Затем Рольф перешел в другую кабину, снова повторил манипуляцию с жетоном и трубкой, после чего шесть раз крутанул диск.
Прошло еще несколько секунд, и в динамике раздался голос Рольфа:
— Эрик, это вы?..
Голоса его собеседника, а им, безусловно, был Боден, к некоторому нашему сожалению, не было слышно, вместо него на пленке были паузы, заполненные уличными шумами и прерывистым дыханием Рольфа.
— Теперь слушайте меня внимательно! — снова заговорил Рольф. — Немедленно направьте своих парней в бар «Меркурий»… Да, «Меркурий»… Усач после встречи со мной приедет туда. Там его должен ждать человек по имени Пэт…
Речь, безусловно, шла обо мне, потому что именно такую кличку — Усач — мне присвоили в контрразведке за мои пижонские усики.
