Луны и солнца звуки золотыеСеребряные муки без ответаИ боли равнодушные нагиеПрошлых звезд танцующих над смертьюСияние ветвей и пыль цветовВека из розовых и мертвых телИ страшный шум необъяснимых словКак водопад от неба до землиНо отвратительно дышать и ждатьОпять судьба поет в своей лазуриНе надо ждать, не надо нас читатьМы только трупы ирреальной буриУтопленники голубых ветвейПусть нас назад теченье унесет.<p>«Звуки ночи, усталость…»</p>Звуки ночи, усталость —Так падает ручка из рукТак падают руки из рукИ сон встаетТак падают взоры в священные звуки разлукТак гаснут все разговорыЧто делать, мой друг,Уж скоро хотя и не скороУвидимся мы наяву<p>«Стекло лазури, мания величья…»</p>Стекло лазури, мания величья,Философия Шеллинга, газета и шар ГесперидВсё было странно найти на снегуГномы спускались к извилинамВек, слов, капель, цветовНемного выше рвали газетуИ ангелы ели судьбуТам Гамлет кричал о закатеИ билась Офелия в новом стеклянном гробуВидимо, не зная философии Шеллинга.<p>«Встреча в палате больничного запаха…»</p>Встреча в палате больничного запаха с сном о смородине изумило лицо военных бутылок. Волос опять танцевал, звезды с собора снимали венцы газолиновых ламп. Волос опять танцевал, но смутился и пал на затылок. Каждая лампа мечтала, потом разошлись по делам. А в подвале собора машины считали погибшие души. Их рвали на части с мучительным треском холста — лучи газодвигателей падали в хаос стеклянных и каменных башен. Каштаны цвели, купаясь корнями в моче. Цветы осыпались, и к небу летели огни лепестков. В подвале шары возвращались к исходу веков. И близилось утро.
<p>«Стекловидные деревья рассвета…»</p>Стекловидные деревья рассветаНа фабричном двореТам Гамлет пускает в ход сложнейшие машиныКоторые ударяют колесамиВ вершины подводных горИ таютУтро равняется себе и соседнему вечеру счастья<p>«Философия Шеллинга упразднила газету и библию…»</p>Философия Шеллинга упразднила газету и библию, и никто не читает ни того, ни другого, ни третьего, сказал ангел. Другой пустил машину в ход — и медленно над миром стал появляться Рассвет. Внизу низшие духи кричали о муке железной руки, о шарах, о парах умывальника и еще о многом, левом и правом. Но они затихали, дойдя до философии Шеллинга, ибо оттуда открывался вид на газету, стеклянную библию, окаменелую руку и фотографический снимок, изображающий кубический камень. Где голубь, смеясь, говорил о судьбе возвратившихся к звукам первоначальной машины, они появлялись, и гасли, и, бежа, махали руками.
<p>«Стекло лазури, мания верблюдов…»</p>Стекло лазури, мания верблюдовСоленая печаль орлов, огонь луныИ голова священника на блюдеВсе были вы давно нам сужденыМы только узнаём и вспоминаем:Да, так бежал ручей из слабых рукИ что-то падало чего нельзя качаясьВернуть к исходу и закату мукКак гири, души опускались к солнцуРека текла во мраке наизустьРука рвала с себя наряд прекрасныйПарад прекрасных звезд не знал отцаВсё это помнит сердце подлецаОн неумело руку поднимаетК плечу, но у плеча уж нет лицаКак быстро память счастье забывает.<p>«Синюю воду луны качали бессмертные души…»</p> 
