Резкое торможение. Хлопок закрытой автомобильной двери. Максим снова на руках у Ефима. Вокруг – бетонные конструкции, бесконечные грузовые контейнеры и бесконечные фонари. Ефим бежал, и каждый его тяжёлый шаг отзывался у Максима болью внутри.
Бег прекратился, света стало больше. Вокруг собрались мужчины в робах с грязными лицами, смотрели на Максима сверху вниз, как на новорождённого. Живот горел, и в какой-то момент жар поглотил всё.
***
Первой из темноты появилась большая лампа-колпак. Максим повернул голову: он лежал на столе в большом ангаре. Было чисто, пахло машинным маслом и чем-то сладким, вроде дезодоранта для салонов авто. Футболки на теле не было, на животе белели бинты.
– Всё передолбалось в доме Облонских, – подошёл Ефим. – Ты жив?
Конечно, жив. Пачка вот тут была, ничего толком не задела… Хорошо, что она не распределилась куда-нибудь в сердце или лёгкие, но лучше бы, конечно, в ногу…
Его голос дрожал и брал иногда высокие ноты.
– Отвези меня домой, – попросил Максим.
В такси Ефим не затыкался:
– Эти мастера, они глухие. Вернее, слабослышащие, но говорящие. По вибрациям они, что ли, ремонтируют, как Бетховен музыку писал… «Слушают» машину. Кладут руку на панель и ловят ритмы… Как китайские врачи по пульсу… Гениальные инженеры! Рядом там прессуют металл, звук долбит в самую маковку. Я пару часов шлялся…
Максим молчал. Он полулежал на заднем сиденье, привалившись к стеклу. Смотрел в одну точку, пытаясь игнорировать боль, крутил между влажных пальцев тесьму на чехле сиденья, поправлял сползающую с плеч олимпийку.
– Они говорят, мотор бы тебе. Слышь, – наклонился к нему Ефим, – встроить можно не всем моделям, тебе можно. Хоть на пару часов, а?
Максим остановил такси посреди панельных девятиэтажек. Ефим подхватил его и помог идти.
Лифт полз медленно, скрипел. В квартире было темно. Зажжённая лампочка высветила примерно двадцать квадратов с щепоткой мебели – кухня да комната. В советском серванте стояло несколько фотографий с чёрной лентой на уголке.
Ефим усадил Максима на диван.
– Я всё рассчитал, – продолжил он. – Мы заменим мотор…
– Ты пьяный? – оттолкнул его Максим.
– Каждый мент должен иметь свой мечт! Я всю жизнь гонками брежу!
– Пошёл ты! Псих!
– Не спорткарный у тебя характер, Мак!
– Я гранд-турер, а не гоночная. М-м-м, – Максим схватился за перебинтованный живот, затем медленно скинул обувь и постарался лечь. – Найди себе тачку и гоняй, сколько влезет…
Ефим обтирал обильно потеющий лоб:
– Где ж я тебе тачку найду? Поправишься через пару недель, и…
– Пошёл ты! Меня разорвёт к чертям этим мотором!
– Мы успеем вытащить, ты чего! Знаешь, какие это бабки? – Ефим оглядел комнату. – Тебе же нужны деньги. Всем нужны деньги. Купишь себе протез крутой! Хату побольше в ипотеку возьмёшь. И я возьму… Ты же видел, где я живу, Мак!
– За одну гонку? На ипотеку? Долбанулся?
– Ну не за одну, за пару.
– Пошёл ты! Уходи! Уходи!!!
Максим кинул мелкую подушку в Ефима. Тот выставил вперёд ладони и, под стоны Максима, попятился. Добавил в дверях:
– Только врача не вызывай, ладно?
***
Максим медленно открыл дверь квартиры. Сделав слабый шаг, выставил круглый мусорный мешок в подъезд, разогнулся, втянув воздух, и в страхе уставился на Гулю: та поднималась на его площадку.
– Привет, – сердито сказала она. – Ефим говорит, отпустил тебя по семейным, ты пишешь, что на работе…
Максим отступил в темноту прихожей, и Гуля напористо зашла следом.
– Ты что, Никитин, прячешься от меня?
Она нашарила выключатель и зажгла свет. Максим в одних трусах стоял, облокотившись на стену, смотрел растерянно.
– Что с тобой? – Гуля разглядывала его бледное лицо и белые губы. – А шов откуда?
Она уронила рюкзак с плеча, протянула ладонь к животу Максима, но не коснулась, остановила руку рядом с залитой зелёнкой кожей. Он молчал: никак не получалось придумать, что сказать.
– Максим?! – потребовала Гуля. Он молчал. На её лице гнев сменился ужасом:
– Ты что, орган какой продал? Тебя кто-то порезал? Что?
– Ефим забыл во мне сигареты, – сказал Максим тихо, и Гуля взорвалась:
– Что, прости? Что?!
Она проморгалась, потом спешно разулась, взяла Максима под руку, потащила в комнату, на диван. Усадила его, попутно задев стоящую рядом табуретку: с неё упала раскрытая «Повесть о жизни» Паустовского и чуть не упала пустая кружка. Гуля нервно подняла книгу:
– На хера ты мне врёшь в ватсапе? А где резали, в областной? Почему тебя так быстро отпустили? Почему нет повязки?
Максим молчал, и Гуля снова уставилась на него возмущённо и зло.
– Я не знаю, где резали… – сказал он, перейдя на шёпот.
– В смысле ты не знаешь?
– Ефим возил куда-то к своим, на набережной…
Гуля посмотрела на Максима ошалело. Затем перевела взгляд на шов и зелёные потёки под ним, долго молчала.
– Можешь сделать укол? – попросил Максим.
Гуля прерывисто вдохнула, осмотрела табуретку у дивана, заметила на полке шприцы и коробку с ампулами, взяла их:
– Обезболивающие… А где антибиотики? Бинты свежие?
– Нет ничё…
– Ясно.
