Оказывается, Фадеев для полнейшего «интима» накрыл Лориной дорогой пластинкой торшер и она расплавилась, потекла. Лора утирает слезы кончиком платка.
Все смотрят на меня, как на строгого родителя, который застал своих шалунов за разбиванием банки с огурцами или оконного стекла. И ждут, чтобы их поставили в угол или простили.
Я не прощаю.
— Да-а-ам-м…. Не поправишь, — строго говорит папаша, вертя в руках пластинку. — Такая вещь… Диск века.
Лора заливается слезами:
— Да мне же голову за нее отнесут! Я же только на этот вечер выпросила! До утра! Вечно этот Фадеев что-нибудь придумает! Изобрета-а-атель!..
Эксперт повторяет приговор:
— Да, испорчена навсегда. Ставьте сонату номер два Шопена.
Лора — того пуще. Утирается теперь не платком, а концом скатерти.
Мне жаль Лору. Никогда не видел ее такой слабой, человечной. Если бы всегда так. Выдержав необходимую паузу, я смягчаюсь. Все ждут от меня спасения. Как от господа бога. Кроме Рогнеды, конечно. Та даже рада, что это случилось, мстительно усмехается — не выносит Лоры.
— Так-так, — все рассматриваю я пластинку на свет и подмигиваю Рогнеде. — Впрочем, это еще, может, поправимо. Может, я еще возьму такой же у одного моего знакомого, у него, кажется, был. Может быть.
— Ой, Роберт, пожалуйста, я для тебя… Сам знаешь. Все, что ты хочешь, — взвизгивает радостно Лора и вешается мне на шею.
Знаю. Она для меня все, что я хочу. Кроме, конечно, кроме.
Этот «диск века» — какая-то современная чепуха, популярная дребедень, какой-то западный ансамбль из второразрядных. К тому же давно устарел. У Рогнеды вроде где-то такой валялся.
— Знакомый не даст, — отрезает Рогнеда. — Дудки.
— Да-аст, Рогнеда, даст, не пугай ты Лору, ради бога.
Рогнеда даст. Надо только хорошо попросить. И слегка, по-дружески, полуобнять ее за плечо. Ну, только самую малость задеть за грудь. По-дружески — и немножечко по-мужски. И пообещать зайти в гости. За это Рогнеда отдаст все в мире ансамбли, даже Токкату и фугу ре минор Баха. За это она сама сочинит все, что хочешь. Даже споет. С музыкальным сопровождением. С аккомпанементом.
— Ну, ребята, на сегодня все! Повеселились — и достаточно! По домам, по домам! — командует Алиса. — Завтра ведь все-таки всем на работу.
— Алиса, Алиса! Давай еще «Малиновку», а?! — раззадорилась Лора, видимо, Серж все-таки хорошенько с ней потанцевал. — Ну, немножечко, а?..
Все скандируют:
— Ура! «Малиновка»! Ур-ра-а!!
Рогнеда кривится: ну и вкус у этой Лоры. Судейский крючок.
Все встают, берутся по-комсомольски за руки и бодро, фальшивыми голосами начинают:
— Не так, не так! Врете! Врете, — весело кричит Алиса. — «Припомню я забытые свиданья!»
— Рогнеда, давай с нами!
— Да, да! Рогнеда!
Рогнеда демонстративно идет в прихожую, застегивает сапоги и намеренно громко гремит там, роняет с вешалки щетку, ворочает стулом, топает каблуком.
— Рогнеда же! — возмущается Алиса. — Может, ты нам все-таки дашь допеть, если сама не хочешь?! — Алиса взяла в руки вилку и дирижирует.
Рогнеда, хлопнув дверью, уходит. По-английски или по-французски — кто ее разберет.
Гости берут снова:
Меня тошнит. То есть не фигурально, а на самом деле, буквально. Выполоскало всего до дна, до зелени в лице. Я одеваюсь и бегу вон из этого дома. Сломя голову, ломая ноги, по лестнице. Ухожу в ту комнату Алисы: она пуста.
Я хожу сюда почти каждый день. Мне нравится побыть здесь одному, посидеть, отдохнуть. Эта комната меня успокаивает. Она возвращает меня в прошлое. Я принес сюда из сарая свой старый мольберт, достал старые холсты, сбил подрамник. Понемногу я опять начинаю работать, но, боюсь, у меня это получается сейчас еще меньше, чем раньше. Наверное, совсем разучился.
