Вначале человек обрадовался. Случай, казалось, помог ему. Вот, мол, лежит мой чемоданчик — лежит себе и ничего не боится, небрежно так полеживает, как и подобает лежать законным вещам законопослушного пассажира. Но потом спохватился. Оставлять так чемоданчик немыслимо, слишком уж вызывающ был его новый кожаный блеск на потертом линолеуме тамбура; нет, нелегальность такого положения чемоданчика была очевидна. Тогда человек взял и поставил его к стенке, притиснув слегка ногою. Незаконность такого положения чемоданчика человек сознавал с самого начала, просто это был его временное, как бы промежуточное состояние, овеществление рабочей гипотезы, и в дальнейшем человеку предстояло что-то предпринять. Предстояло найти чемоданчику надежное и стабильное состояние, и человек начал мучительно размышлять. Во-первых, его можно было спрятать под откидывающееся сиденье, в отделение для угля или втиснуть его как-нибудь эдак под пиджак. Наконец, просто накрыть старой газетой. Но все это значило бы, что он просто спрятал чемоданчик и желает уклониться от его обвинений, в то время как задача состояла как раз в том, чтобы, сохраняя присутствие чемоданчика, а стало быть, и всю ответственность за его присутствие, просто изменить его положение так, чтобы… и т. д.
А что, если поставить его на попа́ (запутавшись в придаточных, человек решил поставить чемоданчик на попа́), а что, если поставить его на попа́, засунуть за решетку стекла или просто взять и раскрыть и положить его на сиденье, демонстрируя свое безразличие? Илиилиилиили? Возможности следовали одна за одной, но человек их решительно отвергал.
Возможности следовали одна за другой, человек принялся мучительно размышлять. Думы бороздили его хмурое чело, пока случай опять не помог ему. Он заметил, что квадратный пластиковый люк, сотворенный для каких-то двусмысленных нужд в потолке тамбура, вдруг приоткрылся и стал ритмично прихлопывать в такт колесам. Впрочем, люк, вероятно, и был открыт с самого начала, даже точно открыт, теперь он в этом не сомневался, и эти звуки… (это неосознанное раздражение против железнодорожного начальства сразу после того, как он освоился на этом месте (вначале он испытывал только благодарность к его халатности), и какой-то непонятный, плавающий, вибрирующий стук, примешивающийся к нарастающей гармонии преобладающего тона, — теперь он их четко различал.
Теперь он их четко расчленял. Стоило ему лишь поднять голову и увидеть, как серая, обведенная дюралевой полосой крышка люка то и дело то сужает, то расширяет таинственную потолочную щель (потолочную, не половую), производя при этом непростительные эротические звуки, как он расчленил их. К тому же голод затаенного вожделения искал пищи и обострял его эротическое чутье. Еще раз он почувствовал, как заматерелый плод его давнего раздражения пустил робкую, ненадежную зелень благодарности — и чемоданчик нашел свое убежище. Оттянув край люка (только один край, другой был замкнут на таинственный четырехгранник), оттянув край люка и расширив таинственную половопотолочную щель, он протиснул в нее палец и ощутил блаженную пустоту.
Исторгнув семя, он почувствовал блаженную пустоту. Под тяжестью чемоданчика дверца люка раздвинулась и перестала издавать звуки. Блаженная половозрелая щель таила в себе несказанное сокровище. Человек успокоился. Извергнутое желание плюс уничтоженные улики значительно ослабили его беспокойство. Теперь можно было заняться внешностью (сокрытие чемодана ему показалось до того надежным, что он мог заявить теперь свою непричастность как к его присутствию, так и отсутствию). Он еще раз обмахнул ботинки (они уже успели запылиться) и ослабил галстук. Расстегнутый вначале пиджак он тут же застегнул — в этом ему почудился вызов лояльности. Ослабленного галстука вполне хватало. К тому же цвет его… Впрочем, он не подумал, что пассажир может позволить себе несколько бо́льшую свободу. Хотя всякий пассажир, без сомнения, и является гражданином своей страны, но перемещающееся пространство поезда (не самолета) обеспечивает ему несколько большую свободу действия (перемежающаяся лояльность обычно терпит некоторый урон). И человек расстегивает пиджак.
Человек расстегивает пиджак, на пиджаке три пуговицы, галстук ослаблен, рука небрежно засунута в карман. Он даже что-то насвистывает, этот невозможный человек, какой-то прилипчивый мотивчик, изобретенный им как раз на этот случай — на случай перемещающейся вины. Случай перемещающегося пространства, случай перемежающейся вины.
И вина овладевает человеком.
Он чувствует беспокойство, этот человек. Все-таки его положение ненадежно — он чувствует это, иначе бы зачем этот мотивчик и мотив все подступающей вины?
