Я содрогнулся. И вправду вдруг на мгновение она мне представилась змеей — сверкнула чешуя и раздулся капюшон королевской кобры. Глаза у нее вдруг опять сделались прозрачными, как стекло. Дар перевоплощения у нее оказался бесподобный. Вдруг она присела по-жабьи, неприлично широко расставив ноги, коленки над головой — и высоко скакнула:
— Ква, ква! Я царевна-лягушка!
На лягушку она была в этот миг похожа, на царевну — нет.
— А, испугались, испугались, я вижу! Все боятся, когда я показываю!
Она вдруг пошла на четвереньках, мелко перебирая руками и ногами по линолеуму, замирая, прислушиваясь, принюхиваясь, отведя вдруг назад свою худую длинную руку, безжизненно волоча ее по полу. Глаза сделала какие-то подслеповатые, старые, мина сделалась брюзгливая, нижняя челюсть отвисла, враз отпала, зубы обнажились — и верхние вышли за нижние. Крыса!
— Подать сюда Б-буратино! Где он, этот вкусненький, жирненький Бур-ратино?! — она изображала крысу Шушару; вот пошла на меня. Я отодвинулся.
Она разыгралась не на шутку. Захотела представить мне все свои роли, ползала по полу, ложилась на живот, кричала, пела, рычала, кудахтала, танцевала. Я едва остановил ее. Потом подползла ко мне и преданно, по-собачьи положила мне голову на колени.
— Буратино, милый. Не бросай меня, ладно? Обещаешь? Умненький, благораз-зумненький Бур-ратино…
Я гладил ее волосы, задумчиво глядя в окно, с теплой пустотой в груди, потягивая остывший кофе. Она долго сидела так, на корточках, возле моих колен, о чем-то вздыхая, закрыв глаза. Глазные яблоки быстро-быстро ходили под ее веками, ресницы дрожали, верхняя губа была защемлена в зубах. Затем она перевела дух, успокоилась и заснула. Я так и сидел в кухне за столом, боясь пошевелиться и потревожить ее.
Потом она встала, как ни в чем не бывало отряхнула крошки с колен, заварила себе кофе и стала пить его одна, не глядя на меня, не замечая меня.
— Конечно, тебе ничего этого показывать не следовало, а то еще вообразишь что, — нахмурившись, сказала она. — Ведь ты такой, как все. Я тебя полюбила.
Хм, логика. Женская, наверное, или какая-нибудь мультипликационная.
— Плюнь на свою логику, — с презрением сказала она, — выбрось ее из головы. Утеха невежд.
Она что, телепатка? Читает в моих мыслях или это вышло случайно? Ну, женщина. Таких у меня еще не было.
— Знаешь, — вдруг оживилась она, — этого ведь ничего не нужно там на студии представлять — ну, изображать, как я тебе давеча изображала, — а я представляю, представляю, назло им всем беру и представляю! Они смеются, а я все равно! Ну и пусть смеются, правда? Правда? Режиссер ругается, говорит, что запись получается плохая, — а я представляю! Пусть ругается! Я же не для денег — так лучше, поймите! Не по-киношному, без обмана. Настояще! Настояще, ведь правда? У меня получается? Правда?
— Да, Саша, я поверил, — серьезно сказал я.
— Ну вот, видите! Я знала!
— Нет, правда, очень, очень хорошо. В этом была жизнь.
— Я талантливая, Роберт, — серьезно, с тоской сказала она. — Я все могу. Многие слова я вообще не учу — помню их еще с детства. Я ведь, Роберт, много читала книжек. А так — достаточно только прочитать — и все уже тут! — Она хлопнула себя по лбу. — Я в школе четырехзначные таблицы только так запоминала! Все их наизусть знала! Никто не верил — а я знала! Все меня с этими таблицами проверяли, замучили прямо! Сначала я всем им доказывала, а потом не стала! Ну их. Да я и еще… ладно. А роли эти очень легко у меня, Роберт, выходят — сразу, с первого чувства, — я их ни маленечко не учу! Я и сама написала сценарий — такой интересный! Про королевство сломанных игрушек — «Приключения Желтоплюша», желтого плюшевого мишки, называется. Хорошо, правда? Знаешь, вот загляни сейчас к Даньке — сколько у детей сейчас игрушек — тьма! И все они… мертвые, сломанные…
— А куда ты его дела, Даньку? Отвела в сад?
— Не перебивай. Так о чем?.. Ах, вот. Так вот, дети не любят сегодня своих игрушек, не как я, нянчила свою единственную куклу — она уже и полысела вся, а все с ней, бывало, спать ложусь, песенки ей напеваю… Да, не любят своих игрушек, и они лежат везде, валяются, сломанные… И не сломанные — просто забытые, брошенные. Так жаль! — Она прослезилась. — Они же как живые, как люди! Сломанные, грязные, обиженные… Калеки, уроды, нищие… Знаешь, и среди них есть сумасшедшие! О, с такими страшными глазами, безумными! Я таких видела. У нас с Данькой был такой пластмассовый пупс — он был не в своем уме, правда, — Данька его об стену — вот такая вмятина — кэ-ак треснул! У него глаза стали сумасшедшие, правда! Не веришь? Э-эх, ты-и-и…
Я молчал, перебирая ее волосы, и смотрел в окно. Отвесно падал снег.
