– Надо же быть таким дураком, – сказал Роджер, оставшись один. – Просто удивительно. И не смейся, – отнесся он к картине, – это невежливо.
– Чем она занята? – переспросил мистер Годфри.
– Сочиняет надгробную надпись, – сказала Джейн. – Говорит, речь викария ее вдохновила; что мы должны сказать Эмилии, как мы ее любили; что это нелепое положение, когда всех подозревают, сводит ее с ума и что она сама себя начинает подозревать, хотя знает, что ничего такого не делала; что она будет сочинять эту надпись, пока не сочинит, и предлагает каждому сделать то же, чтобы потом выбрать лучшую и считать ее общей.
– Мисс Робертсон права, – сказал викарий, – мы должны что-то сделать.
– Конечно, – задумчиво сказала Джейн, – только что же мы напишем? «Дорогая Эмилия, мы очень тебя любим»?.. Это же эпитафия, а не письмо о том, какая у нас погода и откуда еще упал мистер Барнс.
– Да, задача непростая, – согласился мистер Годфри. – Но тем слаще будет победа, так?
– Когда заходит речь о надгробных надписях, – сказал викарий, – я всегда вспоминаю фразу, которую, по преданию, сказал император Септимий Север незадолго до смерти: «Omnia fui et nihil expedit».
– Как это переводится? – спросила Джейн.
– Я был всем, и все впустую, – сказал мистер Годфри.
– Удивительно, что слова такой силы произнес языческий император, да еще такой, которого представляешь скорее в казарме, чем в философских классах, – продолжал викарий. – Я бы не удивился, найдя подобное у Экклесиаста.
– Это слишком печально, – сказала Джейн. – И к тому же бедная Эмилия не была всем…
– Это можно подправить, – легкомысленно сказал Роджер. – «Я была кое-чем».
– Открыв высокие двери, – задумчиво сказал викарий. – Вот образ, который я бы включил в эпитафию. Открыв высокие двери.
– Это очень поэтично, – сказала Джейн.
– Это написано на могиле крестоносца в нашей церкви, – пояснил викарий.
– Этого там не написано, – с силой сказал мистер Годфри.
– Я знаю ваше мнение об этой надписи, – сказал викарий, – но оставляю за собой право иметь иное.
– Я уважаю ваше желание, – отвечал мистер Годфри, – и уверен, что оно не является единственным доводом в пользу вашего толкования.
– Мистер Годфри, – сказал викарий, – давайте вынесем этот спор на публику. Здесь у нас двое молодых людей, не без здравого смысла и образования; прочтите им стихи и расскажите, что вы об этом думаете, а потом скажу я.
– Прекрасно, – сказал мистер Годфри. – Итак, надпись на могильной плите гласит…
– Позвольте мне, – сказал викарий. – В нашей церкви есть надгробная плита человека, который, по преданию, участвовал в крестовом походе с королем Ричардом, счастливо вернулся и умер дома. Надпись на плите была сделана, видимо, сразу после его смерти…
– Не раньше времени Генриха Седьмого, – сказал мистер Годфри.
– Да, подновлена в конце пятнадцатого века, – досадливо отозвался викарий, – однако нет оснований считать, что и самый текст, и расположение его на плите принадлежат времени более позднему, чем…
– Хорошо, хорошо.
– К сожалению, в позднейшие бурные времена плита была изуродована, а уцелевшее от насилия испытало на себе власть времени и небрежения. Начальная часть утрачена, так что мы не знаем точно даже имени погребенного. Удовлетворительно читается лишь одна строфа – потому что эпитафия, как всем, я полагаю, известно, написана рифмованными стихами…
– Этот романтизм Средневековья, – насмешливо сказал мистер Годфри.
– Может быть, вы хотите прочесть? – отнесся викарий к сопернику.
Мистер Годфри приподнял подбородок, прикрыл глаза и прочел, помахивая пальцем:
«На чужбине я видел ужасные края…»
– Я бы предпочел понимать здесь plagas как «бедствия», – ввернул викарий, – а vidi толковать в смысле «претерпел». «Я познал ужасные тяготы».
– Мне это кажется натянутым…
– Почему же?..
– …но пусть так. «Измерил треугольную область…»
– Какую? – переспросила Джейн.
– Речь идет о Сицилии, – пояснил викарий. – Крестоносцы простояли там целую зиму, пока собирались все вместе. Выражение заимствовано у Лукреция, это говорит о приличном образовании автора, несмотря на непритязательность его стихов.
– Могли быть посредствующие источники, – заметил мистер Годфри.
– Какие же?.. Во всяком случае, не Силий Италик.
– Разумеется.
– Немного обидно за Силия Италика, – прошептал Роджер, – но, по крайней мере, он, как может, сближает ученых людей.
– Во всяком случае, без этих красот стоило обойтись. Прискорбно видеть, как к тщеславию воина, заказавшего эпитафию, примешивается тщеславие клерка, который и к чужому гробу норовит приклеить свидетельство своих школьных успехов.
– Я, напротив, нахожу эту черту в высокой степени трогательной, – сказал викарий.
