Однажды ты с братом и сестрой вышел прогуляться во время отлива по нормандскому пляжу. Вы шли босиком, в купальных костюмах. Бесконечная протяженность песка и воды напоминала пустыню. Будний день, межсезонье. Оставалось только шагать, вглядываться в морскую даль и разглядывать дома вдоль литорали. Ты оставался безмолвен и созерцателен, соизмеряя свои мысли с ритмом шагов, твои брат и сестра разговаривали между собой. Они рассказывали друг другу забавные истории, придумывали немудреные игры, со смехом носились, бросались к оставшимся лужицам в попытке поймать руками креветок или крохотных рыбешек. Ты не вмешивался в их игры. Ты размышлял о вещах, не имеющих ничего общего с окружающей тебя декорацией. Этот пейзаж был для тебя не местом пребывания, а задником, на фоне которого можно было дрейфовать. Ты всматривался в брата и сестру: они были схожи телом, но ты не походил ни на одного из них. Они были так счастливы друг с другом, что даже не задумывались, почему ты так далек. Ты был старше их, ты видел, как они рождались и росли. Очевидность разделявших вас различий наводила тебя на мысль, что ты в своей семье чужак.
В июле, когда тебе было семнадцать, ты ужинал с друзьями твоей матери перед домом, со стороны сада. Стол поставили перед распахнутыми настежь дверями гостиной, на старых каменных плитах между домом и огородом. Среди шести приглашенных был психоаналитик лет пятидесяти. Ты вызвался приносить кушанья, которые приготовила твоя мать. Кухня находилась далеко, требовалось пересечь старую кухню, прихожую, пройти по коридору, миновать малую гостиную, затем большую, чтобы, наконец, добраться до установленного в выбранном тобой месте стола. Там вы ужинали редко, твоя мать предпочитала уют столовой и опасалась, когда смеркалось, прохлады. Но тебе нравился вид на огород. Центральная дорожка метрах в пятнадцати расходилась натрое, и боковые ответвления придавали ей вид доставляющего пропитание лабиринта. В предвкушении вечера ты расставил на столе свечи. И, когда он наступил, их зажег, они отбрасывали мягкий свет на лица приглашенных. Разговор за столом ни к чему не обязывал, и ты смаковал незамысловатое счастье от трапезы в компании умных взрослых. Ты не оставался в стороне от дискуссий, тебя побуждали к рассуждениям, считая их весьма смелыми для твоего возраста. Психоаналитик по поводу того, кто, по твоим словам, постоянно выгораживал себя за совершенные ошибки, выдал фразу: «Извиняясь, себя обвиняешь». Когда пришла пора десерта, ты отправился на кухню за клубничной шарлоткой, на изготовление которой потратил не один час. Ты по очереди обслужил всех гостей и в конце положил кусок себе. Обдумывая сказанное психоаналитиком, ты медлил попробовать десерт. Гости потребляли его неспешно, понемногу, и ничего не говорили. Никто тебя, как ты мог бы ожидать, не хвалил. С первой же ложки ты понял почему. Шарлотка была пересолена. Ты сказал: «Ну не дурак ли я, как можно спутать сахар и соль?» Тут приспел психоаналитик: «Обвиняя, себя извиняешь».
Ты страшился скуки и в одиночестве, и в компании. Но более всего боялся скуки на двоих, с глазу на глаз. В этих лишенных малейшего смысла моментах ожидания ты не видел никаких достоинств, ибо считал, что твою жизнь поддерживают только отсутствующие при этом действие и мысль. Ты недооценивал значение пассивности, этого искусства не столько нравиться, сколько преуспевать. Чтобы оказаться в нужный момент в нужном месте, нужно смириться с долгой скукой дурных мгновений, проведенных в исполненных серости местах. Нетерпение лишило тебя искусства преуспевать скучая.
Было восемь часов вечера, когда вы с женой появились в саду у Кристофа, где он организовал барбекю для круга ваших общих друзей по коллежу. С той поры ты поддерживал какие-то отношения только с ним. Ты не встречался ни с кем из тех, кто вновь оказался в тот вечер вместе, но, думая о них накануне, ощутил энтузиазм от нахлынувших воспоминаний. Тебе подумалось, что, увидев их, ты сумеешь воссоединить в настоящем прошлое и будущее: былые годы пройдут чередой и вместе с тем вырисуются перспективы увидеться вновь.
