Улыбаясь до ушей и плохо изображая гостеприимность, водитель достаёт из багажника мой рюкзак: в ужасе замечаю, что дождевик рюкзака из светло-салатового превратился в буро-грязный – на дне багажника пролито отработанное машинное масло, и теперь в этом масле всё.
Лучше бы всё было в шоколаде, но – нет. Ругаться бессмысленно. Машина уезжает, оставив меня в хронической злобе на водителя и с грязным рюкзаком. «Ну что ж поделать»?
Привет, Алтай. Я тоже рада Тебя видеть.
Володя ведёт меня в лагерь, который расположен на участке, огороженном хилой сеткой, совсем рядом с рекой Катунью. Нас встречает группа ребят – все довольно великовозрастные – и большая белая с чёрными пятнами жесткошерстная собака. Есть навес, где можно быть во время дождя, и к нему пристроена кухня. Неподалёку стоят палатки. Среди сосен сконструирована полоса для экстремального прохождения на высоте: брёвна, троса, поленья, подвешенные на разных уровнях в виде ступенек…
Собака дружелюбно обнюхивает меня.
Ставлю палатку рядом с остальными – место находится рядом с дырой в сетке, огораживающей участок, почти на краю обрыва. Со стороны Катуни дует ветер, но палатка противоштормовая, и я хочу испытать её на комфортность в этих условиях.
Дуга, нестандартно отремонтированная, не фиксируется, как надо, поэтому приматываю её куском резинки к хлястику палатки… вроде держит. Закидываю внутрь рюкзак и всё остальное.
Выясняется, что Володя – ни больше ни меньше – руководитель детского скалолазного клуба в Новосибирске. И «дети» – это его подопечные ребята, начинающие альпинисты, с которыми он приехал на тренировку. Начинаю называть его как остальные Владимиром Петровичем.
У него есть удивительная способность – не повышая голоса руководить «детьми». Вот что значит – авторитет.
Меня зовут к столу: ребята что-то приготовили. Несу с собой то, что осталось в рюкзаке, а осталось негусто. Едим горячее. Вкусно. Чай…
Вызываюсь мыть посуду, наученная фестивалем, где если не можешь внести свой вклад деньгами, то вносишь его работой.
– Тут вода не такая холодная, – поясняет Владимир Петрович про Катунь, – и течение не очень сильное: можно даже искупаться.
Иду к реке, опускаю туда пальцы рук и через пару секунд перестаю их ощущать, потому что вода откровенно ледяная. Купаться? Эм… спасибо, не сегодня.
Вечереет.
Вместо того, чтобы насладиться рекой, залезаю в палатку и пытаюсь уснуть. Путешествовать надо в более молодом возрасте или как-то умудриться не стареть, что ли. Или, хотя бы не болеть… Спина-а-а…
За стенкой палатки шумят ребята, лает собака. В размышлениях «Зачем я здесь?» медленно засыпаю. Однако, я уже так далеко, что отступать не приходится. Незаметно для себя проваливаюсь в сон.
И попадаю опять в дурку, на этот раз на консилиум из трёх врачей. Женщина-врач с сожалением в голосе говорит:
– Пока мы не можем Вас выпустить.
…Если мне и суждено было умереть, то это совершается сейчас: эта фраза обрушивается огромных серым комом, словно лавина; закладывает уши. Я превращаюсь в пустоту. Это – тюрьма и даже хуже. Молчу, словно неживая. Мне нужен дом, а не эта тюрьма. Психушка – это не для слабонервных…
Мужчина-врач смотрит в мои дохлые глаза и медленно, с расстановкой произносит:
– Нам нужно подтверждение, что это было отравление, а не попытка самоубийства.
У меня нет подтверждений. Выхожу из кабинета, закусив от обиды и боли губу, чтобы не разрыдаться.
Бежать. Сегодня. Сейчас. Я разворачиваюсь и иду по коридору в другую сторону. Сиделка замечает это не сразу, а только когда я хватаюсь за ручку двери и дёргаю её: она закрыта.
– Куда пошла? – орёт сиделка, словно пожарная сирена и вскакивает со стула.
Всплеснув руками, делаю вид, что просто перепутала; медленно иду обратно, в итоге заруливаю в дверной проём туалета, зияющий слева, и стою там. Сиделка меня не видит, потому что она со своим стулом сидит чуть дальше по коридору. Зато внутрь заглядывает Ёжка и громко спрашивает:
– А я тебя ищу! Ты чего тут торчишь?
Машу ей руками: иди, иди сюда! Осторожно заходит внутрь, путаясь в ногах.
– Ёжечка… – говорю ей шёпотом. – Помоги мне. Пожалуйста!
– А чего надо-то? – тоже переходит на шёпот она.
– Махни рукой, когда врач откроет ту дверь ключом, – показываю пальцем в сторону выхода.
– Сбежать что ли решила? – спрашивает проницательная Ёжка: и не скажешь, что дурочка.
Вместо ответа заговорщичецки говорю:
– Если получится, подарю тебе свои шлёпанцы, – снимаю их и остаюсь босиком на кафельном больничном полу: он грязный, щербатые плитки холодят босые ноги.
Ёжка взвешивает мои слова, оценивает мотивацию, пожимает плечами, выходит в коридор и с умным видом начинает рукой поправлять стоптанный тапок на своей ноге, глупо ухмыляясь и задрав ногу, изогнутую назад. Такой «умный» вид бывает только у сумасшедших: она нещадно переигрывает. Хотя мне кажется, что ей здесь тоже не место.
