Васька с Ерохой переглянулись — и согласились. И друзьям говорить не надо.
От греха…
Повидавшие и голод, и нищету и злость людскую, мальчишки повзрослели рано. И отлично знали цену людской доброте да жалости. Там, где кошелек с монетами замаячит — любого перешибут. А тут ведь золото….
Дмитрий и сам молчать собирался. Свой у него интерес был.
Пока царевичу сообщат, да пока тот соберется на Урал своих людей прислать — много времени пройдет. Чай, ему попользоваться хватит.
Но только ежели никто про это место не узнает. Бывалый старатель видел, что жила хорошая — и собирался чуток промыслить золото, пока погода стоит. Все равно мальчишек скоро увезут… но повезло мальцу.
Хотя давно известно, Полоз к детям благоволит, а этот, к тому же, не жадный вовсе.
На золото смотрел — и глаза у него горели, да вот только жадности в них не было. а восторг от удачно сполненного поручения — был. От того, что нашел!
Да и второй не хуже. Чуток Ваське завидовал, что есть — то есть, ну так зависть — она тоже разная бывает. Вот у него была добрая. Мол, свезло другу, мне бы так. Но не мрачное: лучше б ты, паскуда, утонул, чем такая удача мимо меня прошла. А то ведь всякое бывает….
Хорошие ребята…
В столице тем временем свое разворачивалось.
От раскольников да старцев избавились, теперь надо было остальное порешить. Софья, конечно, не знала, что уже пошли расхождения с ее вариантом истории. Неоткуда. А тем не менее, если бы раскольников не убрали — было бы все куда острее. Они бы подчиняться отказались, предали бы их анафеме — и пошло-поехало.
А так — пока решили, что никого предавать не станут и осуждать тоже. Более того, что надобно священников обучать так же, как в царевичевой школе детей учат, а ежели священник не обученный, то и служить его не допускать. А то многие и читать-то не умеют, молитвы на память бормочут — не дело это. Ой, не дело. А там… одно поколение обучить правильно, второе, самые ярые противники умрут, опять же, дети вырастут, которые будут уже все по новому чину справлять… а пока — пускай их.
Аввакум был знаменем, а когда он не то, чтобы отказался от борьбы, а скорее, отошел в сторону — народ и растерялся. А вот царь времени не терял.
И собирал в Москву всех, кого надобно.
Александрийского да Антиохийского патриархов, архиереев из Константинополя и Палестины, Грузии, Сербии и Малороссии.
Мало было низложить Никона, важнее было найти ему подходящего преемника.
Неспокойно было и на Дону. Степан Разин собирал войско, чтобы пошалить у ляхов. С ним же отпросился из царевичевой школы и Фролка — саблей помахать, кровь разогнать…
Отпустили, хоть и со вздохами.
Впрочем, Степан, узнав об этом, прислал в школу еще два десятка казаков — сам выбирал, кого поопытнее, кто в воинском деле дока. Пусть детей обучают.
Как бы вот так еще исхитриться, чтобы у них на Дону детей грамоте да счету обучали? А то ведь не все и имя свое написать могут, а от учености польза большая, это он сам видел.
Ладно. Вот ежели он большую добычу возьмет, тогда можно будет и поговорить о школе — но уже у них, на Дону. Чай, не откажет царевич в учителях?
К Алексею Алексеевичу у Степана отношение было сложное.
С одной стороны — мальчишка мальчишкой, Фролка рассказывал. С другой же…
И решения его, и слова, и дела, за которые отец его бы не помиловал, до сих пор о Долгоруком сожалея… Царю-то он в друзьях ходил, а только не замечал Алексей Михайлович своей слабости.
С Борисом Морозовым так было, опосля него с Никоном — была в нем некая слабинка, которую чуяли и на которую давили сильные люди.
Может, и верно, что Долгорукова убрали…
Только свято место пусто не бывает. И все чаще рядом с троном маячила тень боярина Матвеева….
Время шло.
Для Софьи оно отмечалось своими вешками.
Приехал из Москвы Аввакум — вешка. Тем более, что он привез с собой потрясающего человека — батюшку Феогноста. И это было очень удачно. Священники спорили, ссорились — и вместе дружно накидывались на тех, кто смел чем-то задеть оппонента. А ведь вроде бы один — за старую веру, второй же новую принял, но могут вместе работать?
И это хорошо, потому как царь-батюшка уже не раз намекал, что Аввакум в школе, да рядом с царевичем… а теперь можно и возразить. Ан нет, у нас тут и другие есть…
Царица родила мальчика, названного Иваном — вторая вешка. И болеет, болеет…
Софья съездила на крестины ребенка и только головой покачала, придя к матери.
Лежит в постели… нет, к черноволосой красавице, которую она помнила, это никакого отношения не имело. Вся опухшая, вся… волосы словно посеклись, глаза запали… царь-то счастлив, у него еще один наследник, а вот Мария, бедная… еще одних родов ей не выдержать.
Софья смотрела на мать — и отчетливо понимала, что так оно и есть. Не выдержать.
А она не остановится. Мария всю жизнь прожила под гнетом памяти о Касимовской невесте, мужниной нелюбви и теремных гадюк. Ей самое важное доказать, что не зря! Что именно ее и только она, что она своего мужа достойна и должна ему детей рожать…
И объяснить ей ничего не получится.
